Правила клуба «Полночный кружок»

Виктор Ход

Правила клуба "Полночный кружок"

Глава 1: Приглашение в полночь

Запах старой бумаги, лакированного дерева и крепкого чая – фирменный аромат кабинета Рощина. Он никогда не менялся, даже когда менялись начальники. Полковник Рощин, впрочем, казался таким же незыблемым, как его дубовый стол, уставленный папками и книгами по криминалистике. Я стоял по стойке «смирно», хотя уже пять лет не был в строю, и слушал.

– …формальное обоснование – утечка. Чертежи новой системы опознания, паспорта экспертов, отчеты по закрытым делам. Мелкий, но навязчивый свист в нашем паровозе. Следы, Гордеев, ведут в одно место.

Рощин откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Его взгляд, тяжелый и прямой, буравил меня.

– «Полночный кружок». Закрытый клуб. Собираются в старом особняке на Серебряном переулке. Играют в детективы.

– Настольные игры? – уточнил я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло ничего, кроме профессионального интереса.

– Хуже. Ролевые. Полное погружение. Элита: сынки депутатов, удачливые бизнесмены, падкие на экзотику интеллектуалы. С виду – дорогое ребячество. Но там пахнет, Кирилл. Пахнет большими деньгами и большей грязью. А наша свора… – Он сделал паузу, дав мне мысленно дорисовать картину: сытые, осторожные мундиры, которые не лезут в барские погреба без стопроцентной гарантии и личной выгоды. – Наша свора скулит и отворачивается. Поэтому я вызываю тебя.

Меня. Капитана Гордеева, пять лет назад чуть не разменявшего погоны на тюремные нары, а теперь тихо гниющего в архиве. «Бумажная крыса», как я сам себя называл.

– Ты вне игры, – продолжил Рощин, словно читая мои мысли. – Твое личное дело похоронено так глубоко, что даже черви до него не доберутся. Ты им не интересен. И у тебя… – он искал слово, – правильная мотивация.

Он положил на стол тонкую папку. На обложке ничего, кроме грифов «Сов. секретно» и «Для служебного пользования».

– Твое новое имя – Аркадий Вольский. Неудачливый писатель, автор пары неопубликованных романов, большой любитель криминальной литературы. Литературный псевдоним взял из «Вечного зова». Помнишь? Тебя представит наш человек – Маргарита Воронцова, она же Мара. Хозяйка особняка и, по сути, жрица этого кружка. Задача – глаза и уши. Внедриться, оценить обстановку, найти канал утечки. Никаких арестов, только информация. Это не оперативная работа. Это тонкая, кабинетная партия. Ты должен играть в их игру.

Он сказал «играть», и в горле у меня встал ком. Игра. Пять лет назад тоже началось с игры. «Фармацевт» любил играть с нами в кошки-мышки. А Максим… Максим любил играть в героя. До последней секунды.

«Что бы ты сделал?» – пронеслось в голове автоматически, как молитва или проклятие. Я почувствовал холодок от старой фотографии в потертом бумажнике, лежавшем во внутреннем кармане. Мы с ним, молодые, на фоне училища. Глупые, непобедимые.

– Вы доверяете мне, товарищ полковник? – спросил я, и мой голос прозвучал хрипло.

Рощин тяжело вздохнул.

– Я доверяю твоей злости, Гордеев. И твоей памяти. Этого пока достаточно. И да, это твой шанс вылезти из-под бумажных завалов. Единственный.

Он протянул мне конверт. Внутри – документы на имя Вольского, ключи от съемной квартиры-легенды, немного денег. И последнее напутствие, брошенное уже в спину, когда я взялся за ручку двери.

– Они умные. Все до одного. Играй в их игру…

Я обернулся. Его лицо было скрыто в тени от абажура настольной лампы.

– …но не играйся. Если почувствуешь настоящий запах крови – выходи на связь. Но помни: официально тебя там нет.

Дверь закрылась за мной с мягким щелчком. Я стоял в пустом коридоре, сжимая конверт. Шанс. Искупление. Или новая, более изящная ловушка.

Пять лет в архиве я изучал почерк преступлений, о которых уже все забыли. Теперь предстояло изучить почерк тех, для кого преступление – развлечение. Игра. Снова игра.

Я спустился по лестнице, уже примеряя на себя кожу неудачника Аркадия. Робкого, начитанного, жалующегося на непонимание издателей. В кармане пальца нащупал уголок бумажника. Прости, Макс. На этот раз я сыграю по своим правилам. Или умру, пытаясь.

Серебряный переулок оказался тупиком. Не метафорическим, а самым что ни на есть настоящим: узкая полоска брусчатки упиралась в высокий кирпичный забор, за которым чернел силуэт особняка. Фонари здесь горели тускло, будто стесняясь нарушать приватность. Я прикинул на глаз: забор – три метра минимум, гладкая штукатурка, без выступов. Камеры по углам, не бюджетные, а серьезные, с поворотным механизмом и широким углом обзора. Домовладение, выходящее в тупик – один подъездной путь, один выход. С точки зрения тактики – идеальная ловушка. Или идеальная крепость.

Черная кованая калитка была единственным проходом. На ней не было ни звонка, ни домофона. Только небольшой глазок. Я, следуя инструкции, достал из кармана не ключ, а обычную игральную карту – пикового туза. Поднес ее к металлическому блоку, почти незаметному в узоре кованых прутьев. Раздался мягкий щелчок, и калитка отъехала в сторону сама, без скрипа.

Двор был вымощен темным камнем, посредине – сухой фонтан со статуей какого-то скорбящего ангела. Окна особняка светились приглушенным желтым светом, но ни теней, ни движения за ними не было видно. Тишина стояла густая, городской шум сюда не проникал вовсе. Я сделал несколько шагов по дорожке, и калитка так же бесшумно закрылась у меня за спиной. Звук запорного механизма прозвучал в этой тишине как выстрел.

Дверь открылась прежде, чем я успел поднять руку. В проеме стояла женщина. Маргарита Воронцова. Мара.

Она была высокая, в темном платье простого кроя, которое отчего-то выглядело дороже любой вечерней роскоши. Темные волосы были гладко убраны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Лицо – красивое, но лишенное тепла, как лицо с портрета кисти старого мастера. Взгляд ее серых глаз был не любопытствующим, а оценивающим, будто я был не гость, а предмет, который нужно атрибутировать.

– Аркадий Вольский, – сказала она. Голос был ровным, бархатистым, без вопросительной интонации. Констатация факта. – Мы вас ждали.

Я сделал то, что должен был сделать робкий писатель-неудачник: немного ссутулился, поправил очки и пробормотал.

– Благодарю за приглашение. Очень необычное место.

– Необычное требует неординарных гостей, – парировала она, отступая вглубь холла, приглашая войти жестом, который больше походил на повеление. – Вы ведь ценитель неординарного, Аркадий? Судя по вашему… псевдониму.

Это была первая проверка. Легенда гласила, что «Вольский» – фамилия персонажа из «Вечного зова». Я сделал вид, что обрадован вопросом.

– О, вы заметили! Да, старая слабость – советская классика. Мой скромный кивок Анатолию Иванову. Хотя, боюсь, мой талант не дотягивает до его масштаба.

– Скромность – достойное качество, – сказала Мара, ведя меня через холл. – Но в нашем кружке ценят игру ума больше, чем титулы. Надеюсь, вы подготовились к сегодняшнему сценарию? Он потребует… погружения.

Пока я бормотал что-то о любви к Шерлоку Холмсу и Эркюлю Пуаро, мой оперативный взгляд сканировал интерьер. И это зрелище выбивало из колеи. Все было дорого, выверено, но с душком безумия. Готические дубовые панели соседствовали с кислотно-розовой неоновой надписью на стене, гласившей «Memento Mori». Старинные гобеленовые кресла стояли рядом с абстрактной скульптурой из ржавого металла, напоминавшей то ли взрыв, то ли клубок змей. На стенах – картины в тяжелых рамах: одни казались подлинниками старых мастеров, другие были явно современными, агрессивными мазками изображающими насилие. Воздух пахнул ладаном, старыми книгами и чем-то еще – сладковатым и химическим, как ароматизатор в дорогой клинике.

И тогда я ее увидел. Небольшую картину в боковом проходе, в темной рамке. «Пейзаж с мельницей», голландская школа, XVII век. У меня в груди что-то ёкнуло. Я почти остановился.

Дело было восемь лет назад. Кража из частной коллекции. Не громкое, но я его вел, еще будучи обычным опером. Пропали три картины. Одну нашли позже у перекупщика, две – исчезли бесследно. Одной из них был как раз этот «Пейзаж с мельницей». Я помнил его по каталогу, помнил характерную трещинку лака в левом нижнем углу. Она была и тут.

– Вам нравится наша скромная коллекция? – голос Мары вернул меня в реальность. Она наблюдала за мной, и в ее взгляде промелькнула тень интереса.

– Потрясающе, – выдавил я, заставляя себя дышать ровно. – Такой… эклектичный вкус.

– Вкус – понятие субъективное. Мы ценим историю, вплетенную в современность. И предметы, у которых есть своя тайна. – Она произнесла это с легкой улыбкой, но в ее словах прозвучала плохо скрываемая угроза. Или предупреждение.

– Полагаю, сегодняшний вечер как раз о тайне? – спросил я, стараясь звучать заинтересованно-наивно.

– Каждый вечер здесь о тайне, Аркадий. Но сегодня – особенно. Остальные уже собрались в гостиной. Позвольте проводить вас. – Она двинулась дальше, и мне пришлось следовать.

Я шел за ней, чувствуя, как по спине ползет холодок. Картина была неоспоримым доказательством: в этом доме водится краденое. Значит, Рощин был прав насчет «грязи». И это означало, что моя легенда – это не просто билет на вечеринку чудаков. Это пропуск в логово. Ловушка захлопнулась тихо и элегантно, и теперь я был внутри. Оставалось понять, кто здесь хищник, а кто – приманка. И какая роль уготована в этом спектакле мне – Аркадию Вольскому, писателю, или Кириллу Гордееву, полицейскому, который только что нашел первую ниточку, ведущую в самое сердце тьмы.

Гостиная оказалась просторным залом с высоким потолком, украшенным лепниной в виде виноградных лоз и каких-то химерических существ. Огромный камин из темного камня пожирал поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени, которые сливались с мрачными картинами в золоченых рамах. Воздух был густым от запаха дыма, старого дерева, дорогого парфюма и чего-то еще – острого, похожего на адреналин. Здесь собрались они. Семь пар глаз, обращенных на меня в момент нашего с Марой появления. Я почувствовал себя кроликом, забредшим в логово волков, каждый из которых оценивал, с какой стороны начать трапезу.

– Друзья, позвольте представить нашего нового гостя, – голос Мары прозвучал в тишине, как удар маленького серебряного молоточка. – Аркадий Вольский. Писатель, ценитель криминальных сюжетов и, надеюсь, будущий полноправный участник наших изысканий.

Я сделал робкий полупоклон, стараясь казаться слегка смущенным таким вниманием. Мои глаза за невзрачными стеклами очков уже работали, сканируя, классифицируя, запоминая.

Первый: технарь. Мужчина лет тридцати на глубоком диване, уткнувшийся в планшет. Даже когда все повернули головы, его взгляд оторвался от экрана лишь на секунду. Быстрый, безэмоциональный кивок в мою сторону – и снова погружение в цифровую реальность. Дмитрий Светлов, – вспомнил я из досье. IT-гений, создатель какой-то хайповой нейросети. Оценка: уверен в себе до высокомерия. Мозги – его главный актив и оружие. Не опасен физически, пока не пользуется гаджетами как кастетом.

Второй: профессор. В кресле у самого камина, обложившись бархатными подушками, восседал мужчина лет пятидесяти с седеющей бородкой клинышком. В его руках дымилась трубка с вишневым чубуком. Не электронная, а самая что ни на есть настоящая. Его взгляд, умный и насмешливый, изучал меня поверх дымовой завесы.

– Аркадий Вольский, – произнес он густым, бархатным баритоном. – «Есть преступления более тонкие, более изощренные, чем те, что караются законом». Вы согласны?

Проверка. Цитата. Я узнал ее почти мгновенно – из малоизвестного эссе Честертона. Легенда предполагала, что «Вольский» должен был быть начитанным.

– Согласен, если под преступлением понимать нарушение гармонии, мистера…? – ответил я, нарочито запинаясь.

– Кротов. Виктор Кротов. – Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. – А, вы не совсем профан. Рад. – Он сделал небольшую паузу, выпустив колечко дыма. – «Гармония»… Интересная трактовка. Мы ее сегодня непременно нарушим. – Ощущение было такое, будто я прошел первый тур экзамена у снисходительного, но строгого наставника.

Третья: актриса. Она поднялась с кресла первой, чтобы пожать мне руку. Блондинка с волосами цвета спелой пшеницы и большими голубыми глазами, в которых, казалось, отражалось само небо. Платье облегало идеальные формы. Алиса Терехова, – промелькнуло в голове. Инфлюенсер, ведущая светской хроники, лицо нескольких брендов. Ее рукопожатие было чуть дольше, чем нужно, и намеренно мягким, почти ласкающим.

– Очень приятно, Аркадий, – сказала она, и ее голос звучал как мед. – Надеюсь, вы принесли нам свежие сюжеты. Мы здесь немного… заигрались в одно и то же. – Ее взгляд скользнул по мне с ног до головы, оценивающе, как аукционист оценивает лот. Она играла роль обворожительной хозяйки, но в глубине тех голубых озер таился холодный, расчетливый ум. Актриса. Играет даже сейчас.

Четвертый: аптекарь. От него пахло не табаком или духами, а стерильной чистотой, ментолом и чем-то лекарственным. Мужчина лет сорока с безупречно гладким лицом и слишком живыми, бегающими глазами под толстыми линзами очков. Игорь Ставицкий. Владелец сети элитных аптек.

– Ставицкий, – представился он, пожимая руку сухими, холодными пальцами. – Коллега, я слышал, вы писатель. Творчество – процесс нервный. Не нуждаетесь ли в чем-нибудь для успокоения? У меня с собой всегда есть маленькая аптечка для чрезвычайных ситуаций. – Его улыбка была деланно-доброжелательной, но глаза метались между мной, Марой и дверью. Нервный. Хочет всех успокоить, всех контролировать. Или сам кого-то боится.

Пятый: свой-чужой. Он стоял в тени у тяжелой портьеры, почти сливаясь с темным деревом панелей. Не пил, не курил, просто наблюдал. И его взгляд я узнал с первого мгновения. Это был взгляд следователя. Тот же оценивающий, отстраненный, сканирующий взгляд, которым я сам окидывал комнату. Когда подошла моя очередь, он сделал два шага вперед. Среднего роста, спортивного сложения, лицо с жесткими, несуетливыми чертами.

– Крылов. Антон Крылов, – отрубил он, не протягивая руки. – Бывший следственный комитет. – Он произнес это так, будто бросал на стол обличающую улику. Его глаза, серые и плоские, как лезвие, впились в меня. Он искал слабину, дрожь, неестественность. Я заставил себя потупить взгляд, сделать вид, что немного смущен такой прямолинейностью.

– О… профессионал. Почитаю, – пробормотал я.

– Не всегда профессия делает человека профессионалом, – парировал Крылов. – Иногда она его только маскирует. – Внутренне я напрягся до предела. Это была уже не проверка, это был выстрел в упор. Свой? Или волк в овечьей шкуре? Он знал что-то. Или чувствовал.

Шестая: испуганный свидетель. Ее я почти не заметил сначала. Женщина лет тридцати пяти, скромно одетая, сидела в самом углу, на стуле, отодвинутом от общего круга. В руках она сжимала блокнот и карандаш, будто собиралась делать заметки. Очки в тонкой оправе сползли на кончик носа. Когда Мара назвала мое имя, женщина – Елена Петрова, архивариус, как гласило досье – вздрогнула, будто от внезапного шума. Она подняла голову и посмотрела на меня поверх очков.

И в этом взгляде не было ни любопытства, ни оценки. Там было чистое, неприкрытое узнавание. И следом за ним – панический, животный страх. Она узнала меня. Не Аркадия Вольского. Кирилла Гордеева. Ее глаза расширились, губы чуть приоткрылись, и она резко, почти судорожно, опустила взгляд в свой блокнот, стараясь сделать вид, что что-то пишет. Но ее пальцы дрожали. Это был не просто сбой. Это был провал. Первая трещина в моей легенде, и появилась она там, где я меньше всего ожидал.

Седьмой: неудачный шутник. Последним подошел мужчина, выглядевший немного потерянным. Лет сорока, в дорогом, но сидящем мешковато костюме. Сергей Миронов, новичок, как и я, согласно информации.

– Сергей. Сергей Миронов, – сказал он, слишком громко и сердечно пожимая мою руку. – Я тоже здесь впервые! Говорят, будет жутко интересно. Надеюсь, нас не прикончат в первом же акте по-настоящему, ха-ха! – Его смешок прозвучал фальшиво и неуместно, повиснув в тяжелом воздухе гостиной.

Он пытался шутить, но шутки не клеились. Он выглядел как человек, играющий не свою роль, натянувший чужой, слишком просторный костюм. Тоже маска, – отметил я. – Но какая? И почему он так нервничает?

Знакомство было окончено. Я занял указанное Марой место, ощущая на себе тяжесть семи разных видов внимания: от насмешливого до враждебного, от расчетливого до испуганного. Я был среди них, но не с ними. Каждый был островом со своей тайной, и все вместе они образовывали архипелаг, окруженный опасными водами. Особняк уже не казался просто местом утечки информации. Это была сцена. И я, и все они – актеры в пьесе, автор которой пока оставался в тени. Но одно я понял точно: я здесь не единственный, кто скрывает свое настоящее лицо. И взгляд испуганной Елены Петровой обещал, что мое прикрытие может оказаться самым ненадежным.

После представлений в гостиной воцарилась тяжелая, выжидательная тишина. Казалось, все затаили дыхание, и лишь потрескивание поленьев в камине нарушало молчание. Мара стояла у камина, ее темная фигура на фоне огня напоминала жрицу у алтаря. Она взяла в руки небольшой серебряный колокольчик, но не позвонила в него. Вместо этого ее голос, низкий и ровный, снова наполнил комнату.

– Сегодняшний вечер – особенный. У нас два новых искателя истины, а значит, игра обещает быть… непредсказуемой. – Ее взгляд скользнул по мне, затем по Сергею Миронову, который заерзал на стуле. – Я предлагаю тост. За тайну. За ту единственную нить, что связывает избранных в этом мире банальности и шума.

Она подняла бокал с темно-рубиновой жидкостью, которую кто-то незаметно расставил на маленьких столиках рядом с каждым креслом. Все, кроме Дмитрия Светлова (он лишь на секунду оторвался от планшета), подняли свои бокалы. Я последовал их примеру. В воздухе повис ритуальный жест. Я поймал быстрый, многозначительный взгляд, которым обменялись Игорь Ставицкий и Антон Крылов. Ставицкий нервно подергивал плечом, Крылов ответил ему почти незаметным, холодным кивком. Что связывает аптекаря и бывшего следователя? Виктор Кротов наблюдал за Марой поверх бокала с таким видом, будто оценивал актерскую игру, и в его глазах светилось одобрение. Они в сговоре? Хозяева этой игры?

– Выпьем же за завесу, которую мы приподнимем сегодня, – произнесла Мара и отпила крошечный глоток. Все сделали то же самое. Жидкость оказалась горьковатым, терпким портвейном.

Мара поставила бокал.

– И теперь – правила «Полночного кружка». Их немного, но они нерушимы. Первое: конфиденциальность. Никто и никогда за пределами этих стен не узнает, что здесь происходило, какие роли вы играли, какие тайны раскрывали. Второе: полное погружение. С этого момента вы – не вы. Вы – персонаж, роль которого вам определит жребий или сценарий. Ваши личные истории, связи, амбиции остаются за порогом. Третье, и самое главное: вы следуете сценарию. Вы не выдумываете свои ходы, не пытайтесь быть умнее автора. Нарушение любого из этих правил… – Она сделала драматическую паузу, дав словам повиснуть в воздухе. – …влечет за собой немедленное изгнание. Навсегда. Мир за стенами особняка велик, но для изгнанника он становится очень, очень тесным.

В ее словах прозвучала не шутка, а самое настоящее обещание. Угроза, облеченная в бархатные формулировки.

– А теперь, – продолжила она, подойдя к маленькому резному ларцу на каминной полке, – для наших новичков – знак доверия и пропуск в сердце сегодняшней игры.

Она открыла ларец и извлекла два старинных ключа. Они были массивными, железными, с замысловатыми бородками и кольцами в виде совиных голов на концах. Мара подошла сначала к Сергею, затем ко мне.

– Ключ от библиотеки, – сказала она, вкладывая холодный металл мне в ладонь. – Именно там начнется наше действо. Берегите его. Он – ваш символ посвящения и ваш инструмент.

Ключ был тяжелым, живым от древнего холода. Я почувствовал, как все взгляды снова прилипли ко мне. Но я заставил себя смотреть не на ключ, а наблюдать. Елена Петрова, сидевшая в своем углу, не отрывала от меня испуганных глаз. Она смотрела не на ключ, а прямо в мое лицо, и в ее взгляде читался немой вопрос: «Зачем вы здесь?». Антон Крылов, стоявший чуть позади всех, наблюдал за всей этой церемонией с циничной, кривой усмешкой в уголке рта. Он смотрел на Мару, на ключи, на нас, новичков, как скептик, наблюдающий за наивным ритуалом, в который он вынужден играть. Но в его глазах, этих плоских, серых глазах, не было веселья. Была лишь холодная настороженность.

Ключ лежал на моей ладони, и его тяжесть казалась тяжестью ответственности и опасности вместе взятых. Это был не просто реквизит. Это был символ. И я уже начинал понимать, что в этой игре символы имеют свойство сбываться. Библиотека, которую он отпирал, была не просто следующей комнатой. Она была порогом. И все, что было до этого момента – лишь прелюдия.

Мара позвонила в тот самый серебряный колокольчик. Звон был высоким, чистым и леденящим.

– Игра начинается через пятнадцать минут. У вас есть время подготовиться, настроиться на свои роли. Встречаемся у дверей библиотеки. Не опаздывайте. Пунктуальность – вежливость не только королей, но и детективов.

Ледяной звон колокольчика еще висел в воздухе, растворяясь в запахе дыма и старого дерева, когда я почувствовал, как холодный металл ключа начинает впиваться мне в ладонь. Представление было окончено. Теперь начиналось самое интересное.

Коридор, ведущий вглубь особняка, был узким и темным. Стены, обитые темным деревом, поглощали свет одиноких бра, отчего казалось, что ты идешь по утробе какого-то огромного зверя. Остальные разошлись – «готовить роли». Я остался на мгновение один, прислонившись к прохладной панели, сжимая в кулаке железный ключ. Его зубцы впивались в ладонь, этот физический укол был якорем в странном море притворства.

Профессиональное чутье, загнанное на пять лет в подполье, теперь кричало в полный голос. Оно складывало факты в тревожную мозаику: украденная картина, многозначительные взгляды, бывший следователь, который ведет себя как надзиратель, и аптекарь, пахнущий страхом и химией. И над всем этим – леденящая власть Мары и испуганный, узнающий взгляд Елены Петровой.

Слова Рощина эхом отдавались в висках: «Не играйся». Слишком поздно. Я уже был внутри игры. Но это была не их игра. Их игра – это сценарии, роли, бутафорские яды. А настоящая игра, та, что чувствовалась в воздухе, пахла чем-то другим. Она пахла старым страхом и новой местью.

Елена. Она была ключом. Не этим железным, а живым. Она знала меня. Откуда? Из дела «Фармацевта»? Из полицейских архивов? Ее страх был направлен не на общую атмосферу, а лично на меня. Она что-то знала, и это знание ее пугало. Я должен был выйти на контакт. Аккуратно, под маской Аркадия. Она могла быть союзником. Или самой опасной ловушкой.

Я разжал ладонь и посмотрел на ключ. Совиная голова на кольце смотрела на меня пустыми глазницами. Символ мудрости? Или символ ночного хищника, видящего в темноте то, что скрыто от других?

Из глубины коридора, словно из самого сердца особняка, донесся чистый, ледяной звон. Колокольчик Мары призывал к началу.

Я вложил ключ в карман и выпрямился, сбрасывая с себя мимолетную слабость. Время сомнений прошло. Я сделал шаг навстречу звону. Дверь в библиотеку была в конце коридора – тяжелая, дубовая, темным прямоугольником выделявшаяся на фоне панелей.

Открывая ее, Кирилл Гордеев на секунду почувствовал то же самое, что чувствовал пять лет назад, входя в логово «Фармацевта» – запах ловушки, приправленный дорогим табаком, старыми книгами и холодным, ничем неприкрытым страхом. Он сделал вдох и переступил порог. Игра, наконец, начиналась.