Веселый Сэлинджер

Надежда Мартынова

Веселый Сэлинджер

Глава 1

«До просвещения рубите дрова и носите воду.

После просвещения рубите дрова и носите воду», – Ву Ли.

С К. Д. я познакомился случайно и, конечно же, не по своей воле. Я знаю ребят, которые ходят к психотерапевту из-за каких-то выдуманных проблем типа развода родителей или неуверенности в себе, но я-то был не из таких. С головой у меня точно было все в порядке, по крайне мере я не жаловался на свой котелок, и он меня еще ни разу не подводил. Моя проблема была другая, скорее физиологическая, проблема такого рода, которая беспокоит твоих родителей, а не тебя самого. И теперь раз в неделю по субботам я хожу к К. Д., как совсем взрослый парень, у которого есть жена, дети, ипотека, возможно, даже собака и, конечно, любовница – виновница моей терапии, с каким-нибудь невероятным именем типа Софи.

Ничего такого в этих сеансах не было, и я не чувствовал себя каким-то странным или особенным. Скорее я воспринимал это все как походы на какой-нибудь не самый любимый кружок после школы или вроде того.

С К. Д. мы говорили в основном о моих увлечениях книгами, так что эти встречи были больше похожи на те литературные вечера, на которые обычно ходит моя мать, когда ей начинает казаться, что она зря родила детей, а не на сцены из какого-нибудь идиотского кино, где главный герой ложится на диван, обнимает подушку и туманно вглядываясь в потолок начинает рассказывать почему ненавидит свою работу, жену да и вообще жизнь. К. Д. очень начитанная, она, как и я, боготворит Апдайка, Фолкнера, Достоевского и с большим интересом выслушивает мои рассказы, знаете, слушает не так, как будто ей за это платят, а словно это по-настоящему важно. Наверное, именно так и понимаешь хороший мозгоправ тебе достался или нет, если ты чувствуешь себя значимым, то можно сразу выдохнуть – специалист что надо.

К. Д. по началу очень удивлялась моему читательскому выбору и даже спрашивала не хочу ли я стать писателем. Я даже слегка разочаровался в ней в ту минуту, честное слово. Знаете, эти бесчисленные подростки мечтающие стать великими авторами нагоняют на меня тоску: чушь это, одним словом. Почему все непременно хотят стать гениальными писателями я не знал, лично я ничего такого не хотел. Меня до жути страшила мысль, что абсолютно каждому человеку в этом мире приходится зарабатывать себе на жизнь и не остается никого, кто мог бы просто взять и сделаться, например, гениальным читателем. Если бы можно было так сделать, то я ни секунды бы не раздумывал над тем, кем мне быть. В мире миллиарды людей, думал я, и может где-нибудь есть хоть один человек, который читает и день и ночь, знаете, просто удовольствия ради, а не для того, чтобы заработать или что-то там изучить… Вот так живет он: ест, спит, читает и даже не знает какой он гениальный. Но все это, конечно, чушь, таких людей не существует, наверное, они и были когда-то давным-давно, когда по дорогам вместо машин бегали лошади, а женщины ходили в платьях с корсетами и все такое.

В общем, что касается К. Д. то все у нас с ней было как надо, пока однажды не появилась Джемайма.

Если и говорить о том, кто во всем виноват, то первое, что приходит на ум это она – Джемайма Янг и еще этот чертов Норман Бейли, который снимает эти любовные сценки, ну знаете, где герои после нескольких минут страстного совокупления откидываются друг от друга с одинаковыми блаженными лицами. И кто вообще в это верит? Наверное, только такие девчонки как Джемайма и ее подружки, которые только и делают, что прикидываются чересчур опытными, аж смех берет. Вы не подумайте, что я в этом такой специалист, вовсе нет, но я смотрел всякие такие фильмы, конечно, не то дерьмо, что снимает Бейли, а настоящие, так вот я ни разу там не видел, чтобы женщина расслаблялась в одно время с мужчиной. Так что я уверен – все это романтическая блажь и в жизни ничего такого не бывает, иначе женщины не ходили бы такие злые и не считали, что их вечно в чем-то обделяют.

Даже эта самая подружка Джемаймы – Мария, вечно ходит с недовольным видом, а уж она по слухам попробовала все с тем парнем, который играет в хоккей или катается на лыжах, точно не помню, да и не все ли равно? Все они виноваты в одинаковой степени. Но больше всех, без сомнений, виноват Бейли, он просто разрушил мою жизнь, хотя она и раньше была не то, чтобы какой отличной, но какая разница?

Понимаете, невозможно иметь хорошую жизнь, когда тебя зовут Иларий. А именно так меня и зовут. Знаю, имя странное, но вполне подходящее для визитов к психотерапевту. Все дело в маме, она очень хотела девочку, прямо до конца ее ждала и даже, когда на УЗИ ей говорили, что будет мальчик, она не верила.

– Случаев, когда на УЗИ ошибаются полным-полно, – твердила она.

Что живот у нее какой-то там то ли высокий, то ли широкий, я не особо запомнил, ну в общем такой, какой бывает, когда ждешь непременно девочку. Поэтому она даже и не думала над моим именем, решила, что у нее будет Илария. И когда родился я, она была в большом недоумении и, скорее всего, именно из-за этого недоумения, заполняя документы начала вписывать имя своей ненаглядной Иларии. Папа хотел все исправить и назвать меня Артуром, но мама не разрешила, она промучилась со мной не одну кучу часов, так что папа тут даже не стал спорить. Вот у моего брата все как надо: и живот у мамы был правильный и имя нормальное – Артур. Но я на маму не обижаюсь, – ее можно понять, ведь девочки гораздо лучше мальчиков, на них можно положиться, да и в комнату к ним заходить не страшно. В общем нет ничего ужасного в том, что меня зовут Иларий. Я привык. Да и тем более, через месяц мне исполнится шестнадцать, а там и до совершеннолетия не далеко – это значит, что я смогу сменить имя на какое-нибудь получше. Может быть назовусь Францем, в честь Кафки, или буду Львом, как Толстой, а может быть стану Марией, как Ремарк. Сегодня в этом мире можно сделать любую глупость, а уж если эта глупость не обрадует твоих родителей, то тут уж точно стоит рискнуть.

Но говорю, дело вовсе не в моем имени – не такое уж оно и страшное, страшно то, что мне почти шестнадцать, а в своем классе я единственный, кто думает о чем-то помимо девчонок, их частей тела и своих частей тела в частности. Меня все это, к слову, совершенно не волнует. А волнуют меня совсем другие вопросы, например, как именно я буду зарабатывать деньги, когда окончательно вырасту и отстанет ли от меня со своими советами моя мать. Также я очень волнуюсь о том, сможет ли мне помочь К. Д., но больше всех меня беспокоит вопрос, знаете, так беспокоит, что я даже спать не могу: почему мне не нравится Джемайма Янг.

Я не хочу сказать, что Джемайма совсем плоха, я так и сказал К. Д. Она не из тех девчонок, которые постоянно хихикают и наматывают свои волосы на конец пальца, когда с тобой разговаривают, а еще смотрят так словно тебя рядом нет, – тьфу, – нет, Джемайма не из таких. Она толковая. Я несколько раз видел ее с книгой в руке, и пару раз она даже читала. Это очень странно, но я знаю кучу девчонок, которые просто ходят с книгами, знаете, как с сумочками. Для них это такой аксессуар, который придает более умный вид. И смотрится это также нелепо, как лифчик с подкладками, не знаю, как он правильно называется, на теле Анны Хорн из параллельного класса. Я уверен, что эти лифчики она носит по той же самой причине, что и те девчонки книжки, – чтобы казаться кем-то другим, кем-то, кто, по ее мнению, лучше, чем она есть на самом деле. Но лично я не понимаю, чем большая грудь делает тебя лучше, но тут я должен признать, что я все-таки не девчонка и возможно, для них в этом и есть какой-то смысл. А о книгах мне даже думать не хочется. Жуткая вещь! Знал бы я что от них порой в голову прет, никогда бы не стал в это лезть. Так что эти девчонки с книжками под мышками в какой-то степени бунтарки, – они кажутся опасными и такими недоступными при чем абсолютно безвредно для своего ума. Не такие уж они и дуры, если подумать. Но все равно все это вызывает у меня смех.

Однажды одна премилая девчушка шла с книгой Айн Рэнд «Атлант расправил плечи». Все три тома в одной книге! Я аж, признаюсь, обзавидовался не на шутку. Подхожу я к ней и с улыбкой, ну знаете такой, какая бывает у самых лучших друзей, которые знают какой-то большой-большой секрет, – спрашиваю: «Кто такой Джон Голт?» И что вы думаете? Она выпятила на меня свои глазища и: «Чего?» – говорит. Чего?! Представляете? Таскать с собой такую махину и даже не заглянуть на первую страницу! Невероятно просто до чего могут дойти девчонки в своем решении быть интересными. Но Джемайма переплюнула их всех.

В пятницу, во время обеда, я, как обычно, вышел во двор и увидел, что она сидит под деревом, моим деревом. Ну, разумеется, оно не совсем мое, но я обедаю под ним уже не один год, и все знают, что им там делать нечего. Влюбленным парочкам, разумеется, плевать, кому принадлежит дерево, но на них я не обращаю внимания: они же совершенно чокнутые, ну просто психи, а Джемайма вроде ничего. Я уже хотел развернуться и пойти обратно в столовую, как увидел, что Джемайма переворачивает страницу.

– Читает! – изумился я и забыв про все свои права на дерево и неописуемую обиду, направился прямо к ней.

Она не подняла голову, когда я подошел, а когда спросил: «Что читаешь?» – она еще какое-то время не обращала на меня никакого внимания.

– Делает вид, что дочитывает страницу, – подумал я.

Наконец, она ответила:

– «Шум и ярость», – и только после этого подняла глаза, ну, конечно же, чтобы посмотреть на мою реакцию: впечатлен ли я.

Я был впечатлен, еще как впечатлен, словно кто-то стукнул мне «Шумом и яростью» по голове, прям до глубинных глубин своей души был впечатлен, но не мог же я показать это какой-то девчонке. Я глубоко вздохнул, чтобы воздух заполнил всю глубину моего впечатления и спокойным голосом, в котором никак нельзя было услышать интерес спросил:

– Ну и как?

Джемайма сузила глаза, знаете, как это умеют делать девчонки, словно с рождения им дан дар видеть сквозь стены, ну или в моем случае видеть, что я не такой уж гениальный актер, каким хочу казаться.

– Мне кажется, что это поэзия, – сказала Джемайма и сразу как-то погрустнела, как будто ей показалось, что она сморозила большую глупость и ей стало стыдно от своего невежества.

Но я-то знал, что она вовсе не дура, сразу все понял и у меня даже засосало где-то под ложечкой – Джемайма попала в самую точку. Даже я обожавший «Шум и ярость» больше, чем можно себе представить, никак не мог понять в чем же там секрет, а эта девчонка сидит тут под моим деревом и все понимает.

И тут все это началось. Точнее закончилась моя роскошная спокойная жизнь. Вечером я все рассказал К. Д. и с этого момента она уже не хотела слушать мои рассказы про Керуака, Сэлинджера и Фицджеральда, она хотела слушать о Джемайме. И почему я не смог тогда придержать язык за зубами? Вот вечно так ляпнешь, не подумав и всю жизнь потом расхлебываешь.

2.

Я не особо люблю болтать, да и говорить мне обычно не о чем, иногда мне даже кажется, что я всего лишь герой романа Камю и в моей жизни особо ничего не происходит. Не подумайте, что я на это жалуюсь, вовсе нет, я не из таких ребят, которые считают, что день прожит зря, если в нем не было ничего интересного: никто не умер, не бросил очередную девчонку или не заработал какую-нибудь пакостную болячку типа хламидиоза. Все не так. Мне нравится скучная однообразная жизнь. Вообще-то я часто думаю о том, какую жизнь я хотел бы прожить и в первую очередь на ум мне всегда приходит образ Обломова, который целыми днями лежал на диване, никому не мешал и думал о своем. По-моему, это прекрасная жизнь, она ничем не противоречит здравому смыслу, и все бы ничего, все было бы прекрасно, если бы не существовало на свете всяких Штольцев, которые вечно ходят за тобой, следят своими глазками за тем что ты делаешь, в общем суют свой нос не в свои дела и портят всем жизнь. Вот что я действительно ненавижу, так это людей, которые считают, что образ жизни, который подходит им, обязательно подойдет для всех остальных, что он единственно правильный и все такое. Я бы согнал всех этих Штольцов и им подобных на какой-нибудь богом забытый остров, подальше от цивилизации: пусть там бы они толкались сколько влезет и учили друг друга жизни хоть до посинения.

К. Д. говорит, что мне нужно стараться выходить из зоны комфорта и пробовать новое и было бы совсем неплохо прислушиваться к советам других людей, например, мамы, но я, честно, такое понять не могу. Вот если нравится мне, к примеру, жареная рыба, а мама ее терпеть не может, то должна ли она прислушаться к моим советам, выйти из зоны комфорта и начать уплетать эту самую рыбу за обе щеки причмокивая от удовольствия? Вряд ли. А если это не работает с рыбой, то почему это должно вдруг сработать с чем-то другим, пусть даже этим другим будут девчонки.

– Вы меня поймите правильно, – говорю я К. Д., – нет у меня с этим проблем, как например у тех, кто хочет и не может или хочет того, чего нельзя – того, чего на самом деле и боялась моя мать, оправляя меня к психотерапевту.

У меня все не так. Я просто ничего не хочу. Ну не нравится мне обжиматься с девчонками и сходить с ума при виде полуголых тел. Первый раз, правда, взглянуть было довольно интересно, но я быстро понял, что все женщины одинаковые, что там каждый раз рассматривать я ума не приложу.

Тогда К. Д. попросила меня описать как выглядит Джемайма, и я даже растерялся. Я помнил, что у нее были темные волосы и светлые глаза – это единственное, о чем я сказал К. Д. Она очень пристально на меня смотрела, точно также как мама смотрит на отца, чтобы тот сразу понял, что забыл про годовщину, и мне стало стыдно за то, что я такой не внимательный. Вообще все девчонки на мой взгляд были очень похожи, конечно, они отличались длинной и шириной, цветом волос в конце концов, но, в сущности, все были одно и тоже.

Не знаю, как объяснить более понятно, наверное, надо встать на мое место и посмотреть на этих девчонок моими глазами и тогда сразу станет ясно, что все они из одного теста. Не думаю, что К. Д. меня поняла. Женщины такое никак понять не способны, даже представить не могу, если бы мой отец сказал моей матери, что ее цвет волос ничем не отличается от цвета волос какой-нибудь ее знакомой, думаю, мы бы неделю, не меньше, ели томатный суп, который отец просто не переваривает. Я точно знаю, что даже сравнивать тут – это гиблое дело, каждой женщине хочется быть неповторимой, единственной в своем роде. Мужчинам на такое плевать, ну кроме тех, кто целыми днями торчит у зеркала и любить строить такие лица, словно их снимают в кино, но я-то не из таких… А вот К. Д. точно такая же, как и все женщины, поэтому и смотрит так недовольно, говорит, чтобы я присмотрелся как следует, вдруг найду что-нибудь особенное.

Я не совсем ее понял, ведь я уже нашел самое особенное в Джемайме, что только может быть: ей нравится «Шум и ярость» Фолкнера! Да в мире таких девчонок днем с огнём не сыщешь, хоть весь белый свет обойди, я уверен. Но и тут К. Д. меня не поняла, видно она любит Фолкнера не меньше меня, но ей то лет сорок, а Джемайме всего пятнадцать. Полюбить Фолкнера в пятнадцать – это целое дело, это вам не сидеть на уроке литературы и не охать, и ахать над какой-нибудь «Над пропастью во ржи»: «Ах, как феерично, ох, как глубоко!» – слышал я такое и не раз.

От таких мыслей мне стало как-то совсем безрадостно и всю дорогу, что я шел от К. Д. домой, я все думал о грустном-грустном Сэлинджере, которого на самом-то деле почти никто не любит и еще меньше кто понимает. И зачем я о нем так плохо подумал, ведь я его очень люблю. Правда люблю, но не то, чтобы понимаю, тут врать не буду, ведь все-таки стоит признать, что он сам, наверное, не особо себя понимал, как и любой из нас. Есть ли где-нибудь человек, который живет и не задает себе бесконечные вопросы, не видит проблем и не думает, как их решить, короче, есть ли где-то не такой человек, как старик Сэлинджер? В общем жизненно это и Сэлинджер и все, что он написал. У Фолкнера все не так жизненно, но красиво – до слез прошибает. Вот если бы я был писателем и смог бы выбрать одну единственную книгу, автором которой я хотел бы стать, то я бы не задумываясь выбрал «Шум и ярость», вот ни секунды бы не раздумывал. Конечно, в моей голове тут же пролетели бы и «Братья Карамазовы» Достоевского, и «Сто лет одиночества» Маркеса, и «Убить пересмешника» Ли, и «Кентавр» Апдайка, и «Грозовой перевал» Бронте, но все равно всему этому великолепию я бы предпочел «Шум и ярость». Такое напишешь и можно сразу умирать, потому что будешь знать, что достиг небес еще при жизни. Я бы никогда не выбрал что-нибудь из Сэлинджера. Но не любить Сэлинджера все равно, что не любить самого себя. Я так считаю, потому что когда читаю «Над пропастью во ржи», я словно смотрю в зеркало, и то, что я там вижу может мне либо нравится либо нет, но вот если я буду отрицать существование этого самого зеркала, то значит все: я пропал и стал одним из тех болванов, кто как только слышит хоть слово о Сэлинджере начинает вопить: – Да, да, я читал, нестерпимое чтиво, ерунда одним словом, самый переоцененный автор столетия, ах, вы согласны? Ну тогда я совершенно спокоен. Да, да, решительно не понимаю такую литературу!

3.

Я понимал, почему К. Д. так заинтересовалась Джемаймой, и это вовсе не потому, что Джемайма девчонка, дело было в другом. Так уж сложилось, что у меня не было друзей: не то, что бы у меня имелись проблемы с общением или вообще какие-то другие проблемы в этом плане, просто друзья мне не особо были нужны. Мне хватало общения с родителями и братом, и в школе я отлично ладил с одноклассниками, но К. Д. все равно не теряла надежды сделать меня более коммуникабельным. Она даже проводила тест, не знаю, как он называется, но смысл там был такой: нужно было назвать животное, в которое ты хотел бы переродиться, а затем назвать животное, в которое ты бы хотел, чтобы переродился твой лучший друг. В общем я по-настоящему сплоховал и ответил, что хочу стать рыбкой. Конечно, проблема была не в том, что я выбрал стать каким-нибудь лососем, а в том, что своего потенциального лучшего друга я захотел превратить в зебру. Не сложно догадаться, что рыба и зебра никогда дружить не смогут, поэтому тест я провалил и окончательно пошатнул надежды К. Д. на то, что однажды вместо того, чтобы болтать о всякой ерунде, я приду на сеанс и расскажу о каком-нибудь замечательном человеке, который мне нравится. А тут появляется Джемайма Янг! Короче, К. Д. можно понять.

Вообще-то, после субботы я не особо и надеялся увидеть Джемайму, но в понедельник в обед она снова пришла под дерево. Она что-то сказала мне, когда я подошел, но я не услышал. Я как сумасшедший вытаращился на ее лицо – пытался найти в нем что-то особенное.

– Чего уставился? – со злостью спросила она, знаете, как будто она совсем не злилась, но очень хотела. – Девушку впервые увидел?

– Ничего не уставился и вижу не в первый раз, но смотрю, может и в первый, тебе, что жалко? Если не хочешь, чтобы я смотрел, так и скажи, я могу посмотреть на кого-нибудь другого, ты, может быть, не одна такая интересная.

Ее глаза сжались и лицо приобрело обдумывающее выражение, затем она кинула на меня безразличный взгляд и сказала:

– Ты можешь смотреть на что хочешь, я тебе не мама, чтобы что-то запрещать, – и уставилась в свой бокс, лениво ковыряя в нем вилкой, как обычно делают девчонки, которые больше всего на свете боятся потолстеть.

Я прямо выдохнул от облегчения: во-первых, так мне было проще ее разглядеть, а во-вторых, я был рад, что она не из таких, ну из тех, что вечно говорят тебе, что и как делать. Знаю я таких полным-полно. Есть у меня знакомый, просто отличный парень, но девушка у него будет похуже любой мамы, настолько похуже, что если бы мне предложили выбрать с кем сходить в кино на самую слащавую мелодраму о любви: с женщиной, которая назвала меня Иларий или с этой самой девчонкой, то я не задумываясь стал бы самым милым сыном на свете. Так вот девушка эта ну словно с другой планеты, планеты под названием «Доведи ближнего до белого каления»: перед тем как что-нибудь съесть она постоянно читает количество жиров, белков и углеводов на упаковке и не дай боже чего-то там будет больше или меньше чего-то там, – тут уж я вам не завидую. Однажды она не разрешила Клименту – это тот самый мой приятель, съесть батончик, потому что там был глютен! Я не особо разбираюсь, что это вообще за зверь такой – глютен, да и мне, если честно, плевать: в моей доме мы живем по другим законам – мама раз в неделю делает ревизию холодильника и все, что скоро испортиться мы должны немедленно съесть. Пока не съешь – из кухни не ногой. Это я, конечно, приврал, но если бы я отказался от еды из-за какого-то там глютена, то мама бы сказала что-то вроде:

– Отлично, ты стал совсем взрослым, раз можешь решать, что ты будешь есть, а что нет. Самое время найти работу и снять себе квартиру. Удачи сынок!

И поминай тебя как звали. Нет уж. Такими принципами сыт не будешь.

Так что я не на шутку был рад и сел рядом с Джемаймой, чтобы все получше рассмотреть. Она делала вид, что не замечает мой взгляд, но по тому, как она жевала свой обед я догадался, что она напряжена.

Конечно, я не мог просто сидеть, уставившись на нее как сумасшедший, даже для более уверенных ребят это было как-то не здоровО, поэтому я достал свои бутерброды, открыл книгу, прислонился к стволу и вроде как совсем перестал смотреть на Джемайму. Разумеется, я не хотел ее пугать так сразу: не мог же я ей рассказать, что смотрю на нее, потому что это вроде как задание К. Д. Подумает еще, что я совсем двинутый: хожу к психотерапевту, да и к тому же пялюсь на нее, нет, если у этой девчонки с головой все в порядке, то после таких разговоров она точно больше ко мне и близко не подойдет.

– Насмотрелся уже? – теперь уже казалось, что Джемайма злится по-настоящему.

– Не то, чтобы, но у меня всего пятнадцать минут, – я потряс бутербродами и книгой перед ее лицом.

– Ясно. Не буду мешать, – она отвернулась и продолжила неспешно ковырять свой салат.

– Хочешь бутерброд? – предложил я, и она, сразу, не раздумывая, ответила:

– Давай.

Мне сразу понравилось, как она сказала «давай». Это здорово, когда девчонка так говорит. Без всякого: – «А с чем он? А есть ли там майонез, а то у меня непереносимость лактозы. Он с маслом? А оно 72, 5% или 82,5%? Я ем только 82,5» и так далее. Девчонка Климента точно бы спросила про свой глютен и количество калорий как минимум, я уверен, а Джемайма просто сказала: «давай».