Зов тишины

Анастасия Миронова

Зов тишины

Лед и пламя

Лед. Это последнее, что я помню из того дня. Не холод снаружи – а внутри. Будто кто-то вогнал ледяной клинок прямо в грудину и расколол меня надвое. Мне было шесть. Папа только что уехал. А потом – ничего. Тишина.

Не обычная тишина. А та, что проглотила самое громкое во мне.

Десять лет спустя эта тишина была моей тюрьмой и моим щитом. Всё, что от меня осталось.

Поместье Винтерхольт не было домом. Это был саркофаг из серого камня, набитый призраками. Завтрак. Длинный стол, за которым когда-то собирался весь клан, теперь умещал только нас троих. Звук ножа дяди Кассиуса по фарфору отдавался в тишине, как удары топора по льду.

Я сидела прямо, разрезая омлет на идеальные, безжизненные кубики. Чувствовала его взгляд – тяжёлый, оценивающий.

«Дорога займёт полдня, – сказал он, откладывая нож. Его голос, низкий и спокойный, всегда казался слишком громким в этой гробнице. – Старший наставник Кленхарт встретит у ворот. Не позорь имя».

Я кивнула, не отрываясь от тарелки. Имя. Винтерхольт. Когда-то оно значило «Советник Ледяного Клыка». Теперь, в устах шепчущихся за спиной, оно значило «Выдоххольт». Род, чья сила угасла.

«Книги взяла?»

«Все из списка. И ещё две по генеалогии северных кланов», – ответила я ровно. Мой голос звучал чужим даже для меня – плоским, лишённым обертонов. Если внутри меня не было зверя, то мой ум должен был стать лезвием. Я вызубрила каждое правило, каждый союз, каждую слабость, упомянутую в летописях.

Дверь скрипнула. В столовую вошла мама.

Элина Винтерхольт была похожа на прекрасную фреску, которую тщательно стирали, пока не остался лишь бледный контур. От неё пахло ладаном и полынью – запах вечного траура. После смерти отца её собственная волчица, как говорят, просто… не проснулась. Она ушла в себя вместе с ней.

Она подошла. Её пальцы, холодные и тонкие, едва коснулись моей щеки.

«Ты готова, дитя?»

«Да, матушка».

Её глаза, мои глаза, но потухшие, скользнули по мне. «Помни… тишина – не слабость. Иногда это единственный способ уцелеть».

Она повернулась и вышла, не обняв. Её шлейф ладана накрыл меня, как саван.

Кассиус вздохнул, звук вышел грубым, живым. «Она не хотела тебя обидеть. Она просто… там, в прошлом». Он встал, подошёл, положил тяжёлую, тёплую ладонь мне на плечо. «А тебе надо жить в настоящем. Академия – не это. Там закон сильнейшего. Твоя… пауза сделает тебя мишенью».

«Я знаю».

«Они будут дразнить. Ломать. Не дай. Ты – кровь моего брата. Твоя сила – здесь». Он ткнул пальцем мне в висок. «И здесь». Его ладонь прижалась к груди, над тем местом, где должно биться второе, дикое сердце. Его рука была тёплой. Единственным источником тепла во всём этом ледяном доме. «Выживи, Лира. Остальное приложится».

В его глазах я видела не жалость. Вину. И ту самую непоколебимую веру, которая держала эти стены от падения последние десять лет.

Академия Серебряного Клыка ударила по нервам, как натянутая тетива.

Она была огромной, грубой, живой. Камни, казалось, вибрировали от энергии сотен молодых оборотней. Воздух не просто пах – он атаковал: запах мокрой шерсти после дождя, острой хвои, тёплой земли, мускуса и вспышек чужой, беззаботной силы. Я шла за наставником Кленхартом, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали, дыша ртом, чтобы не захлебнуться этим буйством жизни, которого у меня не было.

«Западное крыло, – бросил он, не оборачиваясь. Его спина была прямой, как будто он стыдился вести меня. – Для латентных, метисов и… прочих. Ритуал Проявления – завтра. Формальность».

Комната под самой крышей была крохотной клеткой с узкой щелью окна. Камень, дерево, соломенный тюфяк. Ничего лишнего. Ничего своего. Идеально для призрака.

Но призраком мне не дали стать. Уже в тот вечер, в ревущей, пропахшей мясом и луком столовой, я стала экспонатом.

«Ну-ка, гляньте, кто пожаловал! Винтер… хольт?» – голос за спиной был сладким, как яд.

Я обернулась. Девушка с каштановым конским хвостом и насмешливо приподнятой бровью. От неё пахло жжёным сахаром и перцем – нарочито, вызывающе. Майя. Я уже слышала это имя в потоке сплетен.

«Слыхала, у тебя зверь так и не вылупился, – она сделала преувеличенно-сочувственную гримасу. – Правда ведь? Жалко. С таким-то именем».

«Моё обучение санкционировано Советом кланов», – выдавила я, чувствуя, как холод внутри меня сковывает голосовые связки. Не дрожь. Не показывай.

«О, «санкционировано», – передразнила она. Её прихвостни захихикали. – Ну что ж, завтра на Ритуале все и посмотрим, что именно санкционировано. Может, проявишь улитку? Или там просто… пусто?»

Их смех впился в кожу, как осколки стекла. Я развернулась и ушла, не дав им увидеть, как по щеке скатывается единственная предательская капля ярости. Шёпот следовал за мной: «Пустышка…»

Ночь была долгой и абсолютно беззвучной. Я лежала, вглядываясь в темноту, пытаясь пробиться сквозь лёд. Я кричала внутри. Звала. Умоляла. Рыдала от бессилия.

В ответ – только непроглядная, всепоглощающая глухота. Я была кораблём, застрявшим во льдах, и никакой сигнал бедствия не мог пробиться наружу.

Зал Зова пах страхом. Настоящим, животным. И возбуждением. И похотью к чужому унижению. Я стояла у стены, слившись с камнем, и разлагала воздух на составляющие, чтобы не сойти с ума: пот, адреналин, чужую гордость.

А потом вошёл он.

Не просто вошёл. Воздух расступился перед ним. Он был высоким, широкоплечим, с осанкой, которая кричала «моё» без единого слова. Волосы цвета старого золота. Лицо, которое должно было бы висеть в галерее героев. Кай. Наследник.

Его запах донёсся до меня первым, перекрыв всё: дуб, холодный дым и дикая, первозданная мощь. Запах всего, чего я была лишена. Он прошёл, не глядя по сторонам, и сел в первом ряду. Моё сердце, единственное, что работало громко, заколотилось где-то в горле.

«Следующая, Лира Винтерхольт!»

Имя прозвучало как приговор. Шёпот, как рой злых ос. Я оттолкнулась от стены и вышла на чёрное зеркало площадки. Сотни глаз. Ухмылка Майи в первом ряду. Я закрыла глаза.

Пожалуйста, – шептало что-то во мне, маленькое и сломленное. Хоть что-нибудь.

Я собрала всю свою волю, всю боль, весь стыд в один ледяной шар и швырнула его в глухую пустоту внутри. ОТВЕТЬ!

Ничего.

Только мёртвая тишина, гуще и страшнее, чем когда-либо.

Я открыла глаза. Тишина в зале была злой, жаждущей. Первый сдавленный смешок прозвучал, как выстрел.

«Пустышка!» – кто-то прошипел уже без тени сомнения.

Жар. Позорный, предательский жар залил меня с ног до головы. Я стояла, вжавшись в камень взглядом, желая испариться. И тут мой взгляд, против воли, пополз вверх. Нашёл его.

Кай не смеялся. Его лицо было каменной маской. Но его глаза… Янтарные, волчьи. Они смотрели прямо на меня. Не с насмешкой. С… интересом. С холодным, аналитическим любопытством. Его ноздри чуть дрогнули. Он медленно, намеренно, вдохнул. Будто пробовал воздух на вкус. Будто вынюхивал меня.

Это было в тысячу раз хуже. Насмешки я ожидала. А это… это был взгляд хищника, нашедшего аномалию в своём лесу. Он видел не жертву. Он видел загадку, которую нужно разгадать.

«Лира Винтерхольт, – голос мастера церемоний рубил тишину. – Зверь не отвечает на зов. Статус: Латент. Следующий!»

Слово «латент» повисло в воздухе, липкое и окончательное. Я кивнула, превратившись в автомат, и пошла прочь. Толпа расступалась, брезгливо, будто я была прокажённой. Я прошла мимо рядов. И почувствовала его взгляд, тяжёлый, как свинец. Он всё ещё смотрел. Когда я поравнялась с ним, он снова вдохнул. Глубоко. Направленно.

И я, пойманная этим взглядом, на миг забывшись… тоже вдохнула.

Его запах ворвался в меня – дуб, дым, сила. Он обжёг лёгкие, ударил в голову. Это был запах врага. Запах того, кто теперь никогда меня не оставит в покое.

Я выбежала в пустой коридор, прислонилась к холодной стене, и всё тело затряслось от мелкой, беззвучной дрожи. В ушах звенели насмешки. В ноздрях горел его дым. А внутри… внутри по-прежнему была вечная мерзлота.

Я была здесь. Я была Винтерхольт.

И моё первое сражение я только что проиграла наотмашь, при всём честном народе.

Но где-то там, в самой сердцевине льда, там, где раньше была только пустота, я впервые почувствовала… толчок. Слабый, глухой, как удар подземного ключа о каменную толщу. Не пробуждение. Нет.

Тени в каменных стенах

Тишина после ритуала была не пустой. Она была густой, как смола, и заполняла всё пространство комнаты под самой крышей, впитываясь в пористый камень стен, в грубую шерсть одеяла, в саму кожу. Она звенела не в ушах – в костях. Глухой, назойливый гул провала.

Я не плакала. Слёзы требовали энергии, влаги, а внутри меня был лишь сухой холод. Я сидела на краю кровати, ладони лежали на коленях, пальцы вытянуты и неподвижны. Так сидела, наверное, час. Два. Время в этой каменной шкатулке текло иначе, нелинейно, растягиваясь в липкую паутину стыда.

В окне, узкой бойнице, погас последний отблеск свинцового дня. Темнота пришла не внезапно – она подкралась, заполняя углы, пока комната не превратилась в подобие склепа. И только тогда я пошевелилась. Не потому что захотелось, а потому что тело начало неметь, протестуя против окаменевшей позы.

Встала. Зажгла масляную лампу на столе. Оранжевый, дрожащий свет вырвал из мрака клочок деревянной столешницы, стопку книг в кожаном переплёте, перо в чернильнице. Порядок. Здесь, на этом квадратном локте пространства, я могла навести порядок.

Я открыла сундук. Первой вынула шкатулку из тёмного дерева, потёртую по углам. Внутри, на бархатной подкладке, поблёскивал обсидиановый волчок – единственная игрушка, пережившая детство. Я не взяла его в руки. Просто поставила шкатулку на полку, рядом с книгами. Он должен быть на виду. Напоминанием не о том, что было, а о том, кому это было.

Затем – одежда. Простая, практичная: шерстяные платья, тёплые безрукавки, прочные сапоги. Всё серое, тёмно-синее, цвета мха и камня. Ничего яркого, что могло бы привлечь взгляд. Я развесила вещи в узком шкафу, тщательно расправляя складки. Каждое движение было ритуалом. Каждое – гвоздём, вбиваемым в гроб паники.

Работа руками успокаивала. Мысли, разрозненные и острые, как осколки, начинали укладываться в холодные, логические цепочки. Ритуал провален. Статус закреплён. Теперь всё будет только сложнее. Нужно составить карту угроз. Майя и её окружение – прямая вражда. Большинство студентов – безразличие, переходящее в презрение при удобном случае. Преподаватели… пока неизвестно. Наставник Кленхарт – нейтралитет, отягощённый обязательством перед дядей.

И он. Кай.

Мысль о нём вызывала не ярость и не страх, а глухое раздражение, похожее на зуд под кожей. Его поведение не вписывалось в схемы. Насмешка, презрение, даже жалость – я была готова ко всему этому. Но не к этому… наблюдению. Как будто я была не человеком, а непонятным явлением, нарушающим законы его вселенной.

Я закрыла шкаф, закончив раскладку. Комната всё ещё была чужим местом, но теперь в ней был островок контроля. Маленькая крепость.

Из-за двери донёсся шум – приглушённые голоса, смех, топот ног по каменным плитам. Ужин. Желудок болезненно сжался, напоминая о пустоте, но я не двинулась с места. Выйти сейчас, в эту толпу, с этим свежим клеймом на лбу… Нет. Лучше голод. Голод был предсказуем.

Вместо этого я села за стол, развернула лист чистого пергамента, взяла перо. Чернила были густыми, тёмными. Я вывела вверху: «Наблюдения. День первый».

И остановилась. Что писать? «Всё плохо»? Это и так было очевидно. Перо замерло над бумагой, клякса набиралась, грозя упасть. Я отложила его, потерла виски. Усталость, тяжёлая и свинцовая, накатывала волнами. Не физическая. Душевная. Та, что вымывает все мысли, оставляя лишь пустотное безразличие.

Лёгкий стук в дверь заставил вздрогнуть. Не грубый, не настойчивый. Скорее… осторожный. Я замерла, прислушиваясь. Может, показалось?

Стук повторился. Три отрывистых, лёгких удара.

Я медленно подошла к двери, не открывая.– Кто там?– Открой. Это по распорядку, – голос за дверью был молодым, безразличным.Я повернула ключ, щёлкнул тяжёлый засов.

В проёме стоял юноша лет шестнадцати, в форме помощника эконома. В руках он держал сверток из грубой ткани и глиняную кружку, от которой поднимался слабый пар.– Для новеньких, – буркнул он, суя свёрток и кружку мне в руки. – Ужин. Завтрак и обед – в столовой. Не опаздывай.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал прочь, его шаги быстро затихли в коридоре.

Я закрыла дверь, вернулась к столу. Развернула ткань. Внутри лежал ломоть тёмного хлеба, кусок сыра и яблоко, чуть помятое с боку. Простая еда. В кружке был травяной чай, горьковатый, но тёплый. Я ела медленно, маленькими кусочками, чувствуя, как тепло от чая по жилам разливается, оттаивая окоченевшие пальцы. Эта простая забота, пусть и безликая, по какой-то нелепой прихоти устава, сломала что-то внутри. В горле встал ком. Я сжала зубы, заставила себя глотать. Не сейчас. Ни за что.

Когда поели последнюю крошку, я погасила лампу. Лёжа в темноте, под тонким одеялом, я слушала звуки Академии, доносившиеся сквозь толщу камня. Где-то далеко – приглушённый рёв, похожий на рык, но обтянутый человеческим смехом. Кто-то пробежал по коридору с диким, радостным улюлюканьем. За стеной кто-то плакал, стараясь заглушить звук в подушку.

Это был мир, полный жизни. Дикой, необузданной, порой жестокой. Мир, из которого я была вычеркнута.

Сон не шёл. Я ворочалась, ища на жестком тюфяке место, где кости не упирались бы в солому так болезненно. Мысли возвращались к утру, к чёрному камню Зала, к сотням глаз. И снова – к его взгляду. К тому, как он смотрел не на меня, а сквозь меня, будто пытаясь разглядеть контуры невидимого. От этой мысли по коже пробегали мурашки, странная смесь отвращения и любопытства.

Я закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти образ отца. Но вместо чёткого лица всплыло лишь ощущение: большая, тёплая рука на голове, запах морозного ветра и кожи. И голос, тихий, но такой ясный: «Сила не всегда рычит, дочка. Иногда она молчит и ждёт».

Ждёт чего? Смерти? Забвения?

Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла пылью и чужим потом. И в этот момент, в полной темноте, отрезанная от всех звуков, я впервые попыталась не позвать, а прислушаться. Не к сердцебиению, не к дыханию. К тому, что было под ними. К той глубине, где когда-то, в шестилетней девочке, погас свет.

Там была не просто пустота. Там был… лёд. Ощутимая, почти физическая глыба холода где-то за грудиной. Не боль. Отсутствие. Я мысленно положила ладонь на эту воображаемую глыбу. Не растаять её. Просто признать.

«Я здесь, – прошептала я в подушку. – Можешь не отвечать. Но я здесь».

Ответа не последовало. Ни толчка, ни шепота. Но что-то изменилось. Напряжение, с которым я ждала провала, ослабло. Я просто лежала в темноте, одна, в своей каменной клетке, с ледяным сердцем внутри, и смотрела в потолок, которого не было видно.

И понемногу, без всяких снов, темнота поглотила меня.

Утро пришло с серым, промозглым светом и стуком в дверь – на этот раз громким и не терпящим возражений. Расписание.

Весь день прошёл как в густом тумане. Теория истории кланов в длинной, холодной аудитории. Я сидела с краю, опустив голову над пергаментом, старательно выводя буквы. Лектор, древний оборотень с седой бородой, говорил монотонно о великих альянсах и войнах тысячелетней давности. Никто не обращал на меня внимания. Я была мебелью. Это было почти облегчением.

Потом – основы стратегии. Здесь было сложнее. Преподаватель, бывший воин с жёстким взглядом, задавал вопросы, требующие не знания дат, а мысли, гибкости ума. Когда его взгляд скользнул по рядам, я инстинктивно вжалась в стул. Он спросил о слабых местах в обороне горной крепости. Несколько человек выкрикнули очевидные ответы: с севера, с воздуха. Он качал головой.

Тишина затянулась. Я чувствовала, как от меня ждут молчания. Но ум, натренированный годами изучения карт и хроник, уже прокручивал варианты. Это была не сила зверя. Это была моя территория.– Водоснабжение, – сказала я тихо, но чётко. – Если крепость в горах, она зависит от горных источников или цистерн. Отравление или отвод ключевого ручья подорвёт её быстрее любой осады.

В аудитории воцарилась тишина. Преподаватель уставился на меня, его брови поползли вверх.– Имя?– Лира Винтерхольт.Он медленно кивнул, ничего не добавив, и продолжил лекцию. Но в его взгляде мелькнуло нечто, кроме привычного безразличия. Уважение? Нет, скорее переоценка.

После занятия ко мне подошла девушка с рыжими, непослушными кудрями и веснушками на носу.– Это было умно, – сказала она быстро, оглядываясь, как бы боясь, что её увидят. – Я – Сигрид. Я тоже на стратегии и травологии. Ты… ты правда Винтерхольт?– Да.Она кивнула, её глаза, зелёные как лесной мох, бегло осмотрели меня. – Держись подальше от Майи. И… удачи.Она исчезла в толпе так же быстро, как появилась. Первый, кто заговорил со мной без насмешки. Маленький проблеск. Или ловушка? Пока не знала.

К концу дня усталость стала физической, ноющей в каждой мышце. Оставалось последнее – получить детальное расписание у церемониймейстера. Его кабинет находился в центральной башне.

Я шла по пустынному переходу, высокие аркадные окна которого выходили во внутренний двор, когда увидела их.

Групка студентов стояла в тени арки. Майя была в центре. Они о чём-то смеялись. И тут её взгляд упал на меня. Ухмылка сползла с её лица, сменившись холодным интересом. Она что-то сказала своим спутникам, и вся группа развернулась, блокируя узкий проход.

Я замедлила шаг, но остановиться означало признать страх. Я продолжила идти, глядя прямо перед собой, надеясь, что они расступятся.

Они не расступились.– О, смотри-ка, кто к нам пожаловал, – протянула Майя. – Сама легенда в юбке. Как твой первый день, Пустышка? Уже нашла, где спрятаться?– Пропустите меня, – сказала я ровно, останавливаясь в двух шагах.– А мы что, мешаем? – она сделала преувеличенно-невинное лицо. – Мы просто стоим. Ты можешь пройти. Если сможешь.

Один из её прихвостней, коренастый парень с насмешливыми глазами, сделал шаг вперёд, перекрывая остаток прохода. Вызова не было. Была проверка на прочность. Молчаливая и унизительная.

Адреналин, горький и знакомый, ударил в кровь. Варианты пронеслись в голове. Повернуть назад – признать поражение. Попытаться пробиться – спровоцировать драку, которую я гарантированно проиграю. Просить – унизиться.

Я стояла, сжав кулаки, чувствуя, как жар стыда начинает подниматься к щекам. И в этот момент из-за поворота вышел он.

Кай шёл один, его взгляд был рассеянно устремлён куда-то вдаль, на складки облаков за окнами. Он почти поравнялся с нашей группой, когда его шаг замедлился. Не потому что он увидел нас, а будто почувствовал изменение в атмосфере. Его голова повернулась. Янтарные глаза скользнули по Майе, по её дружкам, и остановились на мне. На моём лице, на котором, я знала, читалось всё: и гнев, и беспомощность.

На его лице ничего не изменилось. Ни раздражения, ни злорадства. Лишь лёгкая, почти незаметная тень усталости, как у взрослого, вынужденного вновь разнимать детей.

Он не сказал ни слова. Он просто подошёл и остановился рядом, так что его плечо оказалось между мной и коренастым парнем. Он даже не посмотрел на того. Его взгляд был обращён вперёд, к концу перехода, как будто вся эта сцена была ниже его внимания. Но его присутствие, молчаливое и неоспоримое, изменило всё. Воздух сгустился, наполнившись напряжением уже другого рода.

Парень невольно отступил на шаг. Майя сжала губы, её глаза сверкнули злобой, но не на меня – на Кая. Она что-то прошипела своим друзьям, бросая на него взгляд, полный неприкрытой ненависти и… страха. Затем она фыркнула и, резко развернувшись, пошла прочь. Её группа потянулась за ней.

Кай всё ещё не смотрел на меня. Он сделал шаг вперёд, как будто просто продолжил прерванную прогулку.– Кабинет церемониймейстера – в конце перехода, налево, – произнёс он тихо, голосом, не требующим ответа. И прошёл мимо, оставив меня стоять одну в опустевшем коридоре.

Он не помог. Не заступился. Он просто… расчистил пространство. Как уберёг бы со стола ненужную безделушку, чтобы она не мешала. В этом было что-то более оскорбительное, чем прямая насмешка. Но также… более честное.

Я снова пошла, ноги были ватными. Его запах – не дым и дуб, а что-то более сложное, прохладное и осторожное – ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом старого камня и моего собственного страха.

Церемониймейстер вручил мне пергамент с печатью, пробормотав что-то о правилах и дисциплине. Я почти не слышала. В ушах всё ещё гудело от столкновения. От его молчаливого вмешательства.

Возвращаясь в своё крыло, я уже знала, что ничего не закончилось. Это только начиналось. И я была уже не просто «пустышкой». Я стала точкой напряжения между теми, кто меня ненавидел, и тем, кто смотрел на меня как на загадку.

А загадки, как я знала из книг, имеют обыкновение или разгадываться, или уничтожать того, кто за ними охотится.

Испытание тишиной

Настал день, которого я боялась с самого начала. «Основы контроля и взаимодействия с сущностью» проводили не в спортзале, а в специальном Зале Единения – круглой комнате с мягкими матами на полу и приглушённым светом. Здесь не готовили воинов. Здесь учились слушать. Для меня это был зал пыток.

Наставница, женщина по имени Илма с серебряными прядями в тёмных волосах и спокойным, глубоким голосом, объясняла теорию.– Зверь – не враг и не раб. Он – голос вашей инстинктивной мудрости, ваша связь с древней силой. Сегодня мы не будем его будить. Мы попробуем ощутить его сон: дыхание, ритм, температуру. Его присутствие в тишине.

Меня бросило в жар. Тишина была моим проклятием. Что я могла ощутить в ней, кроме пустоты?

– Разбейтесь на пары. Сядьте спина к спине. Закройте глаза. Дышите в одном ритме. Попытайтесь почувствовать не только своё, но и эхо сущности партнёра. Не силу – качество. Огонь, землю, ветер, лёд.

Пары образовались быстро. Я осталась стоять одна, как маяк бесполезности. Илма мягко, но настойчиво направила меня к свободному месту рядом с девушкой, которая смотрела на пол. Мы сели спинами друг к другу. Я почувствовала тепло её тела и лёгкую дрожь – она тоже была латентной или просто боялась.

Я закрыла глаза, стараясь дышать ровно. Я ныряла внутрь себя, в привычную пустоту. «Ощути сон», – говорила Илма. Но как ощутить сон, который длится вечность? Я концентрировалась на дыхании, пыталась представить, что за грудной клеткой дышит что-то ещё. Больше. Глубже. Ничего. Только мои собственные лёгкие, наполняющиеся и опустошающиеся. Рядом девушка вздохнула, и её спина чуть прогнулась. От неё пахло страхом и мокрой вербой. Ничего звериного.

– Поменяйтесь партнёрами, – скомандовала Илма через несколько минут.

Новая пара. На этот раз ко мне подсел коренастый парень с уже проснувшимся зверем – от него исходило ощущение тёплой, сырой земли и терпения. Он фыркнул, когда мы соприкоснулись спинами, но подчинился. Я снова погрузилась в себя. И на этот раз я почувствовала. Не эхо его зверя, а его… нетерпение. Скуку. Лёгкое презрение ко мне, к этому упражнению, ко всей этой «тихой ерунде». Это было не сверхъестественное чувство. Это читалось в напряжении его мышц, в ритме его дыхания. Но это было что-то. Контакт.

– Неплохо, – тихо сказала Илма, проходя мимо. Её рука на миг легла мне на плечо. – Ты улавливаешь эмоциональный фон. Это начало.

Начало чего? Чувствовать, как меня презирают?

Третий раунд был предсказуем. Илма, движимая либо педагогическим принципом, либо скрытой жестокостью, сказала: «Винтерхольт, Майя. Ваша очередь».

Майя подошла с ленивой улыбкой. Мы сели. Её спина была прямой, сильной. От неё сразу потянуло волной тепла и сухого, колючего запаха полыни и горячего песка – запах её проснувшейся, нетерпеливой сущности.

– Ну что, Пустышка, – прошептала она так, чтобы слышала только я. – Давай «послушаем» друг друга. Я уверена, твоя тишина просто оглушительна.

Я закрыла глаза, стиснув зубы. Я пыталась отгородиться, создать стену. Но её присутствие было агрессивным. Оно давило. Я не чувствовала эха её зверя – я чувствовала саму её, её злорадство, её желание меня растоптать. И под этим – тёмный, жаркий ручеёк чистой, необузданной силы. Это было отвратительно и… завораживающе. Как стоять на краю действующего вулкана.

– Ну? – её шёпот стал громче, игнорируя правила занятия. – Что ты там слышишь, Винтерхольт? Тишину? Или… ничего? Просто вакуум, где когда-то была жизнь?