Страдания Онегина

Игорь Рейф

Страдания Онегина

Пушкин – солнце русской поэзии. Он входит в нашу жизнь вместе с первым детским лепетом; имя его начинает звучать для нас почти одновременно с такими словами, как "Родина", "мать", "земля". В детстве мы заслушиваемся его волшебными сказками "О царе Салтане", "О рыбаке и рыбке","О золотом петушке". А потом, в первых классах школы, овладев премудростью грамоты, заучиваем наизусть чарующие описания природы из "Евгения Онегина": "Вот север, тучи нагоняя, дохнул, завыл, и вот сама идет волшебница зима". Редкий диктант, редкий пример на сложноподчиненное предложение обходится без цитаты из Пушкина. Классе в девятом мы подступаемся к нему уже более основательно: изучаем биографию, зазубриваем даты жизни и творчества, запоминаем отдельные его периоды – "Лицей", "Южная ссылка", "Село Михайловское". И, наконец, во всеоружии социально-исторического подхода пишем сочинения "Онегин – образ лишнего человека", "Татьяна – идеал русской женщины начала ХIХ столетия". К последнему классу школы мы знаем Пушкина уже вдоль и поперек; у него больше нет от нас тайн. И для выпускных экзаменов мы уверенно выбираем тему "Пушкин и декабристы".

…А после окончания школы редкому чудаку взбредет на ум взять в руки томик с профилем "опального поэта". Чего ради? Кажется, все давным-давно известно: "Татьяна (русская душою, сама не зная почему)… любила русскую зиму". Народность и патриотизм в творчестве Пушкина. Детство. Тут, понимаешь, до Набокова никак руки не доходят. А какой же культурный человек не читал "Лолиту"? И потом не зря, наверное, убирали ее подальше от нас взрослые. Мол, дорастете, тогда… Ну что ж, слава Богу, доросли…

Существует мнение, нигде, может, прямо и не высказанное в силу своей очевидности, что Толстой очень труден для усвоения школьниками, много труднее Пушкина. И хотя "Войну и мир" "проходят" в конце 10-го класса, то есть спустя год после ознакомления с "Онегиным", многие скептики сокрушенно качают головами:"Не дойдет. Где уж подростку проникнуть в глубины этой противоречивой философии, этой "диалектики души"? Скептикам хотелось бы напомнить: когда Толстой что-то имеет ввиду, он обычно прямо об этом и пишет. У Пушкина же постоянно приходится понимать между строк, а иной раз в совершенно противоположном смысле тому, что написано. Вообще, нет ничего коварнее расхожего заблуждения относительно доступности Пушкина. Я, например, сильно сомневаюсь, что современный девятиклассник способен извлечь из "Евгения Онегина" что-нибудь, кроме сюжетной канвы. Ну как, скажите, объяснить ему хотя бы вот это знаменитое начало Седьмой главы:

Гонимы вешними лучами

С окрестных гор уже снега

Сбежали мутными ручьями

На потопленные луга,

если за ним вдруг следует такое признание:

Как грустно мне твое явленье,

Весна, весна! пора любви!

Какое томное волненье

В моей душе, в моей крови!

С каким тяжелым умиленьем

Я наслаждаюсь дуновеньем

В лицо мне веющей весны

На лоне сельской тишины!

А вот этого уже подростку никак не постичь: почему "весна, весна! п о р а л ю б в и!" навевает такую глубокую, такую безысходную авторскую грусть. Это для него – книга за семью печатями.

И, тем не менее, согласно железной логике исторической периодизации, Пушкин в учебной программе следует впереди Тургенева и Островского, впереди Есенина и Блока. Может быть, ее составители рассуждали так. За полтора века общество сделало огромный скачок вперед. Тряские рессорные экипажи сменились комфортабельными реактивными лайнерами; была сформулирована теория относительности и открыт генетический код, а вездесущие компьютеры вторглись в нашу повседневную жизнь, преобразив ее до неузнаваемости. Образно говоря, человечество подросло… и интеллектуальный мир Пушкина оказался как раз на уровне среднего 15-летнего подростка.

Что ж, бесследно, конечно, все эти революционные потрясения и преобразования для нас не прошли, как не прошли бесследно и социальные катаклизмы и мировые войны, которыми до предела был насыщен наш лихорадочный, наш стремительный век. И что-то, наверное, мы все ж таки поняли, преодолев многие иллюзии предшествовавшего ему века ХIХ-го. Но если в сфере политики или, скажем, идеологи мы, возможно, и впрямь видим сегодня дальше и глубже, чем это было доступно, например, лидерам современного Пушкину декабристского движения, если мы уже не можем не замечать некоторой прямолинейности и наивности их практических программ, то Онегин и через полтора столетия едва ли покажется кому-то наивным.

Я очень хорошо представляю себе этого "печального чудака" в декабристском движении (а куда, скажите, было деваться ему после безысходно-трагической развязки Восьмой главы?). Он бросился бы в него, как в омут, он припал бы к нему, как безнадежно больной к целебному источнику, и был бы счастлив, наверное,… пару месяцев, как школьник, вырвавшийся из душных классов в голубизну чистого апрельского дня. Но очень скоро он бы увидел: те примкнули к тайному заговору ради любопытства, другие из любви к острым ощущениям, третьи – из одного тщеславия. Идея для них – лишь постамент для полноты своего самоутверждения. Есть, правда, горстка отважных, бескорыстно преданных делу бойцов, но как они нерасчетливы, как слепы, надеясь сокрушить вековые стены с помощью легенькой шпаги.