Под угасающей Элуриан

– О, там огонь и голые раскаленные камни. Скука, – Дрош отмахнулся, словно друг сказал глупость. – А вот лед… и полная тьма! Черное небо! Звезды! Звезды, Гериан…

Гериан вообразил белые точки на черном небе – именно так их описывал отец Дроша. Говорил, что они светятся, но не так ярко, как Элуриан.

– Как думаешь, сколько их там?

– Невозможно сосчитать.

Дрош глядел в ту же сторону. Где-то там, у подножия гор, бродит его отец… Как же он гордился им!

– Папина миссия очень важна.

– Да, – согласился Гериан.

А что еще он мог сказать? Кто-то ведь должен проверять положение звезд на небе. Но… миссия Тату гораздо важнее – ведь только его подпускали к себе загадочные ромулы.

– О чем ты опять думаешь? – спросил Дрош, вставая перед ним.

Какой же он маленький…

– О твоем отце.

– Скорее бы он вернулся…

– Все к столу! – весело вскрикнул Тату. – Вкусим дары Элуриан!

И на какое-то время все забыли о своих печалях. Лица Дроша и Алты сияли. Грунья и Нардуша болтали с набитыми ртами. Тату возносил хвалу Элуриан. Варзрах смеялся и кидался в Лардуса рыбными костями. А Вершитель строк наконец смолк – рот его был занят. Только Гериан время от времени посматривал в сторону гор.

Вот бы и мне отправиться в приключение, думал он. Преодолевать трудности, спать под открытым небом, пить из горных лужиц… идти, идти, идти.

Легкий ветер коснулся его щеки, продул одеяние и принес сладкое облегчение разгоряченной коже.

Вот бы этот миг длился вечно.

Вот бы и меня все считали героем.

17

Дрош волновался за отца, но виду не подавал. Алта почти не разговаривала. Ее лицо выражало стыд и ожидание расплаты – за грехи, о которых все знали и предпочитали молчать. Варзрах торговал ядовитыми травами – при правильной обработке они становились приправами, – и самодельными деревянными трубками, из которых можно было извлечь музыку. Гериан собирал воду, выгуливал и доил тартарогов и все печальнее поглядывал на Тату, который после пира слег и даже не прикасался к письменам. Он пил, но ел мало. Несколько раз заходил Варзрах, старику это не нравилось:

– Перестань водиться с этим отступником. Хм… Как будто не знаешь, за что их сюда сослали.

– Ты уж определись, Татушка, – усмехнулся Гериан, – То тебе не по нраву грубиянка Грунья, то Варзрах грязнуля, то грехи их велики… а все же сидишь с ними за одним столом и поешь песни.

– Дрош вот хороший мальчик, – уже мягче сказал Тату. – Бедная Алта… такая несчастная судьба…

– Мы все равны перед Элуриан. Вот что я думаю, – сказал Гериан.

Вместо ответа старик заснул.

Лурий вернулся через четыре сна.

Когда девочки собирали урожай, они вдруг увидели грязного оборванца, чье некогда красное одеяние стало коричневым. Густые заросли волос – у нойев они росли быстро, – рваные ткани, ступни в запекшейся крови. Девочки убежали с дикими воплями, а Милмочка осталась неподвижна. Она окинула его взглядом с ног до головы и, скрестив руки, презрительно покачала головой.

– И мне теперь с этим возиться, да? Столько дырок зашивать… Ну что ты молчишь, ну? Не мог аккуратнее прыгать по скалам?

Лурий ступил на мягкую почву.

– Жарко тут у вас, – сказал он, ухмыляясь. Капли пота стекали за шиворот, собирая с лица всю грязь.

– Воды хочешь, ну? Гериан принесет. Давай, заходи в тень, заходи. Давай. Ходишь с неприкрытой головой…

– В прошлый послесон я напился чистейшей воды из горного озерца, – говорил Лурий, шагая рядом с Милмочкой, которая все причитала о его грязном виде. – Ах, сколько я видел воды – сверкающей, прозрачной! Я окунулся в нее целиком и ощутил прохладу: будто тысячи крошечных иголок покалывали тело. Я плыл, пока не достиг дна и не нашел там… – он развернул девочку к себе и присел, – вот это.

Милмочка хотела вырваться, как подобает нойке серьезной, занятой важными делами; глупости этого доходяги ее не интересовали – тем более, то, что он принес из своих странствий. Ведь нет места лучше, чем у Стены, а за ее пределами мир не имел для нее никакого значения. Но взгляд ее все же зацепился за нечто блестящее: яркое, как камешки с берега. Она потянулась к странному сверкающему предмету. Лурий улыбнулся, радуясь ее вниманию. Он сжал находку в кулаке и бережно положил в ладонь девочки.

– Мой подарок тебе. За труд, с которым ты приведешь в порядок мои ткани.

Милмочка повертела в пальцах маленький гладкий камешек – ярко-оранжевый, как небо над Элуриан. Интересно, какими оттенками он будет переливаться под ее лучами?

– Что это?

– Засохшая смола древних хвойных деревьев. Древнее самих Отцов.

– О-о, я это не отдам.

– Конечно, милая. Это тебе.

Милмочка спрятала подарок в карман, схватила Лурия за руку и потащила домой.

– Я вовсе не милая. Идем, ну! Вперед.

Первой его встретила Алта. А как радовался Дрош, словами не описать. Он прыгал вокруг отца, пока не закашлялся и не отвлек этим мать от супружеских объятий. Лурий сидел около костра и, позабыв о зное, говорил без остановки. Пот струился по лицу, впитывался в свежее одеяние, подаренное Милмочкой. Речи его не смолкали до самого сна. Все он видел, все он делал и всюду бывал. Воздух там чище, вода прозрачней, листва зеленее, а земля мягче. И каждый год он рассказывал об этом будто в первый раз.

– С каждым шагом становилось все темнее и темнее. И я шел в эту темень, глядя, как небо меняет цвет на совсем черный.

Он много говорил о чудесах, которые видел. Лицо его было красным от ожогов, а руки исполосованы царапинами.

– А какие там листья! – воскликнул Лурий. – Вкусные, сладкие… Ни один пальмовый куст, ни одна редкая травушка нашего леса с ними не сравнится! Да и разве ж это лес? Вон там – лес!

Ему вторили детские голоса:

– Нарисуй! Покажи! Расскажи! Какой высоты? Ух!..

– А сколько я видел зверей… таких у нас не водится! Пушистые, серые, черные – чернее тьмы! Завидят меня – и бегом. Не привыкли к нойям, не знают такого существа.

Потом Лурий заговорил о том, что нойям следует переселиться ближе к горам. Жить там легче. А от лучей Элуриан можно укрыться в пещерах и расщелинах скал. Дрош слушал отца с благоговением: его глаза сияли, слезы замерли и не решались скатиться.

Вмешалась Нардуша:

– И что нам твои горы? Почва там мертва, а тут благородная. Разве вырастишь там тороши? А взойдут ли капышки?4 Чем тогда питаться? Тартароги привыкли к сухой траве и свету Элуриан. Нам и у Стены хорошо.

– Да-да, что нам твои скалы да холода – нам и тут хорошо, – рявкнула тетушка Миру, жуя кору.

– Ай, я бы ушла, раз тут нам не рады. Да и рассказываешь ты так, что жутко интересно своими глазами увидеть.

– Что ты понимаешь, Грунья-дурочка? Детей тоже туда потащишь? Через два сна пути? – Нардуша нависла над соседкой.

– Да и Древние Отцы велели не уходить далеко от Элуриан, – булькая слюной, вставила Миру.

– Нам и тут хорошо! – хором сказали мужчины.

– Ай, вон охотники постоянно в глубины уходят за мясом для собак пророков. Значит, и правда там зверьки водятся, – не унималась Грунья. В свете огня ее сухие пряди казались желтыми.

– Что тебе мясо, Грунья-дурочка? Псов у тебя нет. Живи и радуйся тому, что имеешь. И не ищи приключений.

Даже звон колокола не заставил спор утихнуть.

Лурий погладил сына по голове и широко зевнул. Все должны были слушать его, разинув рты, а вместо этого и слова не дают вставить. Не желая больше ждать, он продолжил рассказ:

– А на Сумеречной Вершине я видел Темную сторону, – голоса притихли. – Стоял на краю скалы и смотрел вниз, на раскинувшуюся передо мной пустошь. Глыбы льда застыли в бесконечной тьме. А высоко над ними, – он указал пальцем вверх, и все подняли головы, – сверкали звезды в черной мгле. Ночь… как она прекрасна.

– О-ох, – подхватили дети. – Как там здорово!

– Да, но дикие, дикие ветры. Долго не пробудешь на этой вершине. Я укрывался в пещере, оставил там дров на будущее – все как полагается. Но если бы не горы и скалы, эти ветры сдули бы нас в море. Вот так. А еще с неба падают кусочки льда, бьют по коже – ух! – Лурий вздрогнул, и сидевшие рядом содрогнулись вместе с ним.

– Но звезды-то сверил, папа? Сверил? – Дрош смотрел только на отца.

– Да, мой мальчик. Звезды на своих местах. Год… прошел.

Нойи ликовали. Год прошел – значит, будет праздник. Все станут старше, как завещали Древние Отцы:

«Когда звезды встанут на свои места, знай: год минул. Прибавь год каждому жителю, чтобы помнили свой возраст и радовались вместе с Элуриан».

Отец Дроша еще долго рассказывал о своих приключениях. О маленьком зверьке, что вцепился ему в пятку, выскочив прямо из земли. О большой птице, прыгавшей над его головой и нападавшей, когда он засыпал, надеясь полакомиться его плотью. О том, как сорвавшись со скалы, он карабкался обратно, содрав кожу с ладоней. О том, как приятен холод – и коварен, и как пришлось укутаться в тартароговое одеяло, чтобы согреться.

Вскоре нойи стали расходиться. Лурий еще долго не умолкал. Дома, лежа на мягком одеяле, он гладил сына и прижимал к себе Алту, которая вцепилась в него мертвой хваткой. А Дрош, засыпая, все просил:

– Еще немного, папа… расскажи еще… И пообещай, что в следующий раз возьмешь меня с собой.

Но Лурий не дал такого обещания.

18

После молитвы нойи хлынули на площадь, суетились и толкаясь. Гериан не смог затеряться в толпе, рост выдавал в нем того самого мальчика. Завидев его, нойи отворачивались, бросали косые взгляды, сплевывали ему под ноги. Тату шел рядом, опираясь на сына.

– Гадкий найденыш, – шептали сбоку. – Грешник. Отступник. Подкидыш.

Когда им нужно купить мое молоко, они ведут себя по-другому, – подумал Гериан. Некоторые даже улыбаются.

Разве он виноват, что не видел матери? Виноват, что океан изверг его, как дохлую рыбу? Никто не считал его сыном Элуриан. Никто, кроме Тату. Гериан и сам больше не верил в это.

На возвышении посреди площади Гомор восседал на каменном троне. Самодовольное спокойствие застыло на его лице, а плотные ткани одеяний сияли показным богатством. Содомир стоял впереди, готовясь произнести речь. Его сопровождали два лысых пса с длинными, тощими телами и острыми ушами. Их приглушенный рык полз по площади, обещая расправу каждому, кто осмелится потревожить хозяина.

Пес с крупными коричневыми пятнами поймал взгляд Гериана и приподнялся на задние лапы, оскалив гнилые зубы. Гериан стоял далеко, но зверь учуял исходившую от него враждебность.

Даже псы – и те ненавидят меня, – с горечью отметил он. – Только Рафа всегда ласкова. Если она умрет, не позволю отдать ее на съедение этим тварям. Пусть тело ее гниет под палящими лучами звезды, которую она так любит.

Толпа гудела. Нойи подводили детей ближе к пророкам, а в дальних рядах сажали их себе на плечи. Гомор постучал белой тростью по земле, требуя тишины. Содомир сделал шаг вперед, улыбка расползлась по его пухлым щекам.

– Анну Мирабиан!

– Анну Мирабиан! – вторила толпа.

Так на древнесидерийском – языке Древних Отцов – назывался Год Чудес.

Голос пророка звучал возвышенно, подбородок он держал гордо запрокинутым.

– Еще один оборот совершил Шар вокруг Элуриан. Еще один год остался позади. Звезды встали на свои места – и я воздаю им благодарность.

– Мы воздаем им благодарность!

– Каждые двести двадцать снов мы отправляем путника отслеживать положение звезд. И каждые три тысячи лет мы сокращаем этот срок на один сон, как завещано Древними Отцами.

– Как завещано Древними Отцами!

– Отцы велели чтить их волю. Так вспомним же, что сказано в писаниях о богине нашей.

Содомир медленно расхаживал из стороны в сторону. Каждый шаг давался ему с трудом, но он продолжал:

– Отцы начали новый отсчет времени в Момент Страшного События. Прежний мир, каким они его знали, погиб. Новый же изменился так, что старые порядки утратили смысл. Наступила Эра Последнего Света.

В Момент Страшного События душа покинула Шар, на котором мы плывем в черной пучине, как в океане. И когда он перестал вращаться, закончились на Шаре дни и ночи. Отцы узрели последний закат и последний рассвет. Лучи Элуриан были не столь красны и горячи, как ныне, и сама она плыла вдали от Шара, в черном небытии.

И мы бы погибли, не будь богиня благосклонна – не пригрей она нас своими добрыми огнями.

С Момента Страшного События мир разделился на две части: ту, что вечно освещается лучами Элуриан, и ту, что погрузилась во мрак. Светлая сторона навеки обращена к Элуриан, Темная же – навеки отвергнута ею. День и ночь заблудились и перестали сменять друг друга. На Темной стороне воцарились нескончаемые холода, а на Светлой – вечный огонь.

Вот что пишут об этом Древние Отцы…

Пророк Содомир взял свиток, облизнул сухие губы и, тяжело вздохнув, смял хрустящую страницу:

«Многие задавались вопросом: что же там, за океаном? Но все, кто отправлялся в дальнее плавание, исчезали вместе с этим вопросом. Ибо на Светлой стороне нет океана, нет воды – есть лишь огонь. Прежде солнце стояло высоко в небе, а ныне осталось красное огниво, выжигающее все вокруг. Пожары сожгли все, что могло сгореть.

На той стороне нечем дышать. Там обнаженные скалы и сухая дымка пепла. С небес падает едкая вода, что крошит камни. Живые существа бежали в пещеры, дабы уцелеть в недрах Шара. И если кто обитает там до сих пор – жить им там вечно, ибо не смогут они подняться.

На Темной стороне, за длинными скалами, что укрывают нас от ее холодных ветров, – полная тьма. Ни единый луч света не проникнет туда, а если б проник он, то озарил бы нескончаемые льды и бури из льда. Умерло все, что там было, и даже сама смерть.

Но на той стороне можно видеть звезды».

Пророк передал летопись слуге.

– И звезды поведали нам, что настал Год Чудес. Анну Мирабиан!

– Анну Мирабиан!

Нойи стали кланяться. Псы залаяли. Гериан замешкался, затем тоже опустился. Тату стоял, чуть склонив голову: после болезни его спина не гнулась, и даже память Древних Отцов не могла заставить его преклонить колени.

Гомор поманил его пальцем.

Неужели его вновь будут пороть плетьми? Пророки бывают так жестоки…

– Довольно! – возгласил Содомир. – Занимайтесь делами мирскими, а после приходите на Великий пир, где каждый из вас сядет с нами за один стол!

Взгляд Гомора снова упал на старика. Тату поник и тихо сказал:

– Подожди меня у Стены. Пророки хотят меня видеть.

– Но зачем?

Гериан мечтал поскорее уйти от назойливых, недобрых взглядов.

– Вот и выясним, мальчик мой, – Тату обернулся и попытался улыбнуться. На лице его отразилась печаль.

19

Сгорбившись, покачиваясь, Тату направился к возвышению. Гомор оперся на трость. Когда Тату шагнул на ступень, псы привстали и зарычали. Содомир зашипел, и псы притихли, но глаза их по-прежнему следили за стариком. Слюна стекала с клыков и капала на землю. Они жаждали вонзить зубы в дряхлую плоть.

– Подойди, Эркхам… ну же, не бойся, – сказал Гомор и поманил его толстым пальцем.

Биение сердца заглушало окружающий шум. Пророки восседали, словно белые статуи среди огней; пламя отражалось на их потных лбах. Хищные глаза глядели надменно и устало из-под тяжелых век. С каждым шагом ноги Тату вязли в невидимом песке. Он чуял запах гнилого мяса, исходивший из пастей чудищ.

Элуриан, не дай мне сгинуть, молил он.

Гомор провел рукой по влажной шее и наклонился вперед. Тату попробовал поклониться, но хруст в спине отозвался острой болью.

– Не нужно, Эркхам, склоняться передо мной, – прогремел голос пророка. – Твой долг – склоняться в молитве нашей богине.

Тату думал об ударах плети: вспоминал оглушающий свист, треск кожи, крики боли… Спина еще не зажила.

– Ты знаешь, почему я позвал тебя? – продолжил Гомор. – Нам давно пора побеседовать, но ты редко бываешь у нас, Эркхам. А когда-то мы были близки.

Речь его текла сладко, как ядовитый мед.

– Нас объединяла жажда знаний, Ваше Превосходительство, – выдавил Тату.

Пророк схватил его за подбородок.

– Как давно ты не путешествовал?

– Должно быть, минул год… или больше. Ноги мои ослабли.

– Как и спина, – с укором произнес пророк и приблизил лицо старика к своему. Из его рта тянуло кислым вином.

В чем моя вина? – подумал Тату. В старости?

– Раньше ты старался меня порадовать, Эркхам. Пусть нечасто, но приносил дары ромулов. А с тех пор, как у тебя появился этот мальчишка, ты и вовсе позабыл о нас – служителей Элуриан. Разве ты не знаешь, что мы исполняем ее волю?

Пророк разжал пальцы, и Тату осел на колени.

Гериан следил за происходящим. Он был готов броситься на площадь, но сдерживался ради отца.

– Как посмел ты и твой отпрыск унизить честь пророка Содомира? Как вы посмели ослушаться его просьбы, оскорбить его?

Содомир довольно улыбался. Кривые зубы подчеркивали безобразие его лица.

– Ваше Превосходительство… – прошептал Тату.

– Молчать! – Гомор ударил тростью о землю. Псы залаяли. – А еще твой последний дар – светило – перестал работать. Оно хорошо заменяло огонь, давало тепло и свет, но давно иссякло. Я все ждал, когда ты вспомнишь обо мне… или о моих милых пташках.

Пророк указал на псов. Они зарычали, обнажив зубы.

– Помнишь то лакомство, что заменяло им мясо? Жаль, быстро закончилось. Пташки были бодры, полны сил… И светило совсем погасло…

– Магия не вечна, Ваше Превосходительство, – прохрипел Тату.

– Поэтому нужно чаще являться к ромулам, мой дорогой Эркхам. Напоминать им, что следует радовать тех, кто ближе всех к Элуриан.

– В последние годы они не так щедры… и не рады меня видеть, – старик попытался подняться, упираясь руками в колени, но ноги не слушались то ли от страха, то ли от отчаяния. – Я посещал их затем, хм… чтобы составить писания для потомков.

Гомор нахмурился, покачал пальцем с тяжелым кольцом. Один из псов встал на задние лапы.

– Это никому не интересно, мой друг. Потомки сами разберутся с ромулами, а нам полагается думать о себе.

Голос пророка стал ниже, грубее.

– Я позволил тебе оставить мальчика, как домашнюю зверюшку. Думал, он не проживет долго. Я и сам люблю зверюшек, – он погладил пса за ухом. Тот рычал, несмотря на ласку.

– Хотя твоя зверюшка очень непослушная, – вмешался Содомир.

Тату вспомнил, как удары плети сотрясали его тело, когда он, вопреки приказу сжечь найденыша, осмелился сохранить ему жизнь. После мольбы и унижений ему позволили воспитывать мальчика. Ради сына он бы выдержал и тридцать ударов.

– Мой первый пес был таким. Я тогда был мальчишкой. Помнишь, Содомир? – сказал Гомор и рассмеялся.

– Помню ли я эту мерзкую тварь? Коварная сука, – Содомир скривился и тоже рассмеялся.

– Верно. Ее звали Элра. Хотя дохлые имен не заслуживают… – Гомор принял прежний суровый вид. – Так к чему это, друг мой? Пес не слушался. Сколько его ни корми, он огрызался и требовал еще. Я устал с ним возиться – взял палку и забил тварь до смерти. Прямо на глазах у щенят. С тех пор я так поступал со всеми своими псами, и их щенки вырастали тихими и послушными.

– С нойями это тоже работает, – вставил Содомир.

– От тебя должна быть польза. Вот что я пытаюсь донести. Понимаешь?

– Да, Ваше Превосходительство, – голос старика дрогнул.

– Отправляйся в путь немедленно. И с пустыми руками не возвращайся.

Пророк замахнулся. Земля под ногами Тату задрожала. Он прикрыл голову. Рука Гомора упала на морду пса. Тот заскулил, поджал хвост и отскочил в сторону.

– И найди себе замену. После твоей смерти кто-то должен стать Тату. Не говори мне, будто они никого не желают принимать в своей Обители. Или новый Тату, или мы придем вместе с моими пташками. Так им и передай.

Старик отчаялся. Разве можно объяснить слепцу, не открывавшему глаз, что за его веками скрыт иной мир?

– Вы кое-что забываете, – осмелился возразить старик. – Ромулы общаются на древнесидерийском.

– В городе хватит нойев, изучающих писания Древних Отцов. Как и мы, избранные самой Элуриан, они достойны перенять титул Тату… Поэтому иди с миром, Эркхам. Не забывай, кто ты есть, и принеси дары, которых я достоин.

Пророк встал. Слуга ухватился за край его одеяния. Каждое движение Гомора сопровождалось сипением и глухим кряхтением. Псы поплелись за пророками, бросив на прощание злобный рык.

Гериан помог отцу подняться, мягко провел рукой по плечу, и Тату едва не заплакал: так тронула его эта неожиданная нежность после жестоких слов пророка.

Гериан заметил, что Содомир наблюдает за ним. Он смотрел хищно, словно жаждал растерзать жертву на мелкие куски. Он облизнул губы и поманил мальчика. Гериан увел отца прочь.

Они шли молча. Гериан хотел знать, что тревожит Тату, но не решался спросить. Всему свое время. Дома старик опустился на мягкие подушки и, наконец, заговорил:

– Оставь меня. Мне надобно подумать. Хм. А ты много не работай: сходи за водой, да посмотри, как оттачивают Стену. Год Чудес – хороший праздник, все заняты полезным делом.

Тату закрыл глаза и погрузился в думы. Дыхание стало ровным. Несколько седых волосков упали с головы и легли на плечи.

– Спокойного сна, Татушка, – прошептал Гериан и вышел из дома.

Он брел по тропе, неся два ведра с чистой водой. С каждым шагом спина ныла все сильнее, пот струился по вискам. Гериан остановился, чтобы перевести дыхание, и посмотрел на Стену. Она сверкала в розовом свете и была столько же величественна, как в древних писаниях.

Как же Отцы смогли воздвигнуть ее? Сотня локтей! Наверное, они были великанами.

Нойи поднимались на Стену по многочисленным выступам. Некоторые забрались так высоко, что казались крошечными точками в небе.

Как же легко сорваться и познать силу полета… – замечтался Гериан.

Нойи были легкими, а притяжение Шара со времен Отцов ослабло. Некоторые падали со Стены и выживали. Но, разумеется, не с самой вершины.

Они ловко карабкались, находя опору в едва заметных трещинах и выступах, будто были рождены для этих высот. Среди них были Рай и бродяга Ачи. Гериан затаил дыхание, наблюдая, как Ачи без страха висел на кривом выступе, удерживаясь одной рукой, а другой полируя мрамор до ослепительного блеска.

Сквозь легкий ветер доносился скрежет инструментов: нойи оттачивали камень, доводя его до совершенной гладкости. Каждый старался захватить больше поверхности, чтобы Стена отражала свет угасающей звезды, словно зеркало. Лучи, касаясь отполированных участков, разливались радужным сиянием.

Гериан задержался, любуясь этим зрелищем. В Год Чудес нойи исполняли свою священную обязанность – превращали Стену в сверкающий щит. В это мгновение они были едины.

Вздохнув, Гериан снова взялся ведра и отправился за Стену. Скоро должен был начаться большой пир.

20

Дрош отпаивал Тату свежей водой. Старик сидел, привалившись к стене, без сознания – тело его застыло в неестественной позе. Дрош забрел в дом, чтобы пригласить Гериана покататься на тартарогах, а нашел его ослабевшего отца. Губы Тату дрожали, жадно втягивая воду. Измученный переживаниями, он забыл, что нужно пить.

Гериан застал их, когда Тату немного пришел в себя и вновь занялся письменами. Он хотел вырвать гнусный язык пророка – за слова, что так взволновали старика. Хотел потребовать у Тату объяснений… Но, встретив ласковый взгляд Дроша, сдержался. Ни к чему терять самообладание при друге. К тому же Тату и так расстроен.

– Я в порядке, мальчики, идите погуляйте, – сказал старик, вытирая лицо и хватаясь дрожащей рукой за перо.

– Я побуду с тобой, – сказал Гериан, но отец отмахнулся.

– Ни к чему. Хм, глупый старик забыл, что нужно утолять жажду. Вот беда-то! – Тату рассмеялся, но в голосе звучала усталость. – Идите, мальчики.

– Тату…

– Вы стали старше на год. Теперь уже совсем взрослые… Через год можно присматривать тебе невесту, сынок. Есть уже та, от которой трепещет твое сердечко?

Дрош запрокинул голову и разразился смехом, Гериан смущенно отвел взгляд.

– А что такого? Милмочка будет славной хозяйкой, – не унимался старик, поддразнивая Гериана.

– Тату… она же мне по пояс. Да и мала еще…

Дрош разрывался от смеха. Несколько нойев заглянули в окно, чтобы выяснить, что так развеселило мальчика. Гериан бросил на друга сердитый взгляд.

– А вот Дрошу она подойдет, – буркнул он. – Мигом займется его воспитанием.

Смех оборвался.