Звездные забытые

Звездные забытые

Глава первая. НЕБЕСА С ДВУМЯ ЛИЦАМИ

Корабль «Аврора» просыпалась от двадцатилетнего сна не одномоментно – это был медленный, болезненный возврат к сознанию, словно пробуждение под толщей ледяной корки. Сначала замигал резервный освещение в коридорах гибернации, рождая тени, которые ползли по металлическим стенам как живые существа. Затем хлынул холодный воздух – не ароматический и тёплый, как обещали в рекламных брошюрах колонизации, а со вкусом озона и сгоревшей изоляции.

Капитан Элиза Ворн открыла глаза в тот момент, когда сирены ещё не взвыли, но корабль уже начал дрожать. Её сердце, стимулированное инъекциями реанимационной камеры, забилось учащённо, пытаясь компенсировать тридцатилетнюю стазию одним махом. В глазах плыли зелёные пятна, но сквозь них она различила главное – порт-иллюминатор над её койкой.

И увидела его.

Альфа Центавра B – «Бета» – висела прямо перед ней, огромной аквамариновой монетой, вырезанной из льда и пламени. Но это был не просто светилo; его близнец, Альфа Центавра A – «Альфа» – подкрадывался сбоку, оранжево-жёлтый, яростный, наполненный зыбкими потоками плазмы. Между ними, в бесконечной черноте, плясали отблески – оптические призраки гравитационных линз, искажавшие пространство так, что звёзды казались разлитыми по небу каплями расплавленного стекла.

– Статус, – прохрипела Элиза, срывая с себя катаральные трубки. Её голос звучал чужеродно, будто кто-то говорил ей из глубины колодца.

– …четыреста двадцать световых минут до деконденсации, – отозвался бортовой ИИ «Гелиос», голос его был спокоен, почти медитативен, что в обстоятельствах начало раздражать. – Обнаружена аномалия в экваториальной плоскости системы. Нестабильность электромагнитного поля на частоте…

– Покажи, – Элиза уже стояла, цепляясь за поручни, её тело, ослабленное долгой анабиозной лethаргией, требовало отсрочки, но мозг, инженерный и вспыльчивый, работал на опережение.

Голографическая проекция вспыхнула в центре палаты. Данные сказали больше, чем слова. Перед «Авророй», точно по курсу к планете «Пандора» – их новому дому, их обетованной земле – простиралась Пелена. Визуально это было похоже на лёгкое мерцание, на тепловые искажения над асфальтом летним днём. Но сенсоры показывали цифры, которые не имели права существовать: плотность энергии, эквивалентная поверхности нейтронной звезды, размазанная по сфере диаметром в астрономическую единицу.

– Что это за хрень? – Элиза уже ползла по лестнице вверх, к мостику, её мышцы горели, но адреналин древнего инстинкта выживания перебивал любую боль.

– Неизвестная структура. Уточнение: не включена в астрономические данные миссии. Состав: наночастицы, плазменная фаза, квантовая запутанность на макроуровне. Предположение: искусственного происхождения.

– Предположение? – Элиза ворвалась на мостик. Там уже буквально впопыхах собиралась вахта – навигатор Чен, ещё зелёный от криосна, но уже хватавшийся за штурвал; инженер Олар, массивный как медведь, в одних трусах, что выглядело почти комично на фоне надвигающейся катастрофы. – Отвести корабль! Курс два-три-ноль! Максимальная тяга на маневровых!

– Невозможно, – Гелиос не повысил голоса, но в его тоне зазвучала первая трещина цифрового равнодушия. – Объект демонстрирует свойства сингульярности. Гравитационное притяжение возрастает нелинейно. Мы уже внутри.

Элиза уставилась в иллюминатор. Теперь она видела это своими глазами. «Пелена» ожила. То, что казалось лёгкой дымкой, начало сгущаться, образуя щупальца – нет, цепи – из чистого света, которые тянулись к «Авроре» сквозь вакуум, игнорируя инерцию и законы Кеплера. Это был танец того, что не должно было существовать.

– Всем экипажам! – Элиза включила общую связь, её голос прорезал шипение статики. – Аварийное пробуждение! Код «Омега»! Повторяю, код…

Свет вспыхнул.

Не взрыва, нет. Это было объятие. Пелена обвила корабль полупрозрачными лентами, и «Аврора» заскрежетала – металл корпуса запел на частотах, воспринимаемых не ушами, а зубами, костями, ДНК. Элиза увидела, как голографические консоли мостика мерцают, искажаются, превращаются в абстрактные картины цветовых пятен. Системы отказывали один за другим, как больные органы в теле, отравленном ядом.

– ЭМИ-импульс! – крикнул Чен. – Полный отказ электроники! Переходим на аналоговое…

Но аналоговое тоже горело. Элиза почувствовала запах плавленого пластика и волос. В иллюминаторе картина изменилась: они падали. Не в смысле орбитального спуска – они рушились, как камень, брошенный в колодец. Планета «Пандора», ранее находившаяся в миллионах километров, вдруг заполнила всё поле зрения, её океаны сияли зловещей бирюзой, континенты зияли чёрными ртами каньонов.

– Антигравитационные якоря! – рявкнула Элиза.

– Не отвечают! – Олар был вцепился в стоп-кран, его пальцы кровоточили. – Капитан, мы теряем целостность корпуса! Секция гибернации семнадцать…

Элиза не дослушала. Она бросилась к аварийному люку, к трубе, ведущей к криокапсулам. Там спали две тысячи человек. Дети. Учёные. Строители нового мира. Она должна была их эвакуировать, должна была…

Гравитация на мостике внезапно исчезла. Затем вернулась – втрое сильнее, горизонтально.

Элиза полетела, ударилась о панель управления, почувствовала вкус железа во рту. В глазах потемнело, но она видела, как через иллюминатор проносится атмосфера – они вошли в неё, разряжая плазменный шок с воплем раздираемого воздуха. Небо снаружи стало не чёрным, а фиолетовым, насыщенным, живым.

«Пелена» не отпускала. Она вела их вниз, как дрессировщик ведёт зверя к пропасти. Элиза, ползкая по полу, мостика, увидела последнее, что запомнит до конца жизни: два солнца – алое и голубое – танцевали на горизонте, сливаясь в один багровый диск, а под ним, всё ближе, высились горы «Пандоры», покрытые лесами цвета закатной крови.

– Удержать курс, – прошептала она, не зная уже, к кому обращается – к Гелиосу, который уже умирал в серверах, к Богу, которому никогда не верила, или к самой Пелене, этой неведомой древней силе, решившей их судьбу. – Удержать…

«Аврора» вошла в тропосферу под углом сорок пять градусов, раскаляя носовой щиток докрасна. За бортом раздался гул, похожий на раскат грома в замкнутом пространстве – это сгибались пространственные металлоконструкции корабля, предназначенные для выдерживания вакуума, но не для атмосферного Entry.

Элиза успела подумать о том, что такое небо – с двумя солнцами – будет видеть выжившим. Или тем, кто проснётся после, в этом странном новом мире, где физика работала иначе, где древние защитники системы испытывали пришельцев на прочность.

Потом земля – твёрдая, неумолимая, вечная – поднялась навстречу.

И наступила тьма.

Глава вторая. КОСТИ КОРАБЛЯ

Сознание вернулось к Элизе Ворн не как дар, а как наказание.

Она проснулась оттого, что не могла дышать – лёгкие отказывались раскрываться, слипшиеся альвеолы сопротивлялись воздуху, который пах химикатами, горелым пластиком и странной сладостью, напоминающей переспелые яблоки, раздавленные на асфальте. Кашель вырвался наружу, разрывая грудную клетку, и вместе со слюной из горла поднялась кровь – тёмная, вязкая, страшно земная.

– Не пытайся встать, – голос принадлежал Олару, но звучал он так, словно доносился со дна бочки. – У тебя сломано два ребра справа. Возможно, трещина в грудине. Я скрутил бинты из кабелей изоляции.

Элиза открыла глаза. Сначала она увидела только спектры – оранжевые, пурпурные, зелёные – танцующие перед сетчаткой. Затем фокус вернулся, и она пожалела об этом.

Мостик «Авроры» больше не существовал. То, что было когда-то симфонией гладких панелей, голографических проекций и элегантной эргономики, теперь представляло собой искажённый металлический пещерный зал. Потолок вмят в полукруг, пол изогнут волной, стены сошлись под углом, который отрицал всякую архитектурную логику. Сквозь пробоину в обшивке размером с человека лился свет – но какой свет! Это был не просто дневной поток, а лязг двух цветов: золотисто-кровавый от «Альфы» и холодный, стальной, почти ультрафиолетовый от «Беты». Они пересекались под острым углом, рождая на искажённых поверхностях двойные тени – чёрные и синие, лежащие рядом, словно призраки друг друга.

– Сколько? – выдохнула Элиза, и даже это слово отдалось болью в боку.

Олар молчал. Он сидел рядом, его левое плечо было неестественно опущено, рука болталась, сломанная в локте, но он даже не замечал этого. Его лицо – обычно красное, сосудистое, весёлое – было серым, покрытым тонким слоем пыли, в которой проступали следы слёз.

– Семнадцатая, двадцатая, девятая секции, – наконец произнёс он. – Полный разрыв. Криокапсулы… размазало по внутренним переборкам. Я слышал, как они кричали, когда падали. Они просыпались, Элиза. Когда корабль ломался, автоматика пыталась их спасти, выводила из гибернации, и они…

Он не договорил. Элизе не нужно было слышать конец фразы. Она сама слышала – в памяти вспыхнули звуки, которые её мозг до сих пор пытался интерпретировать как механические сбои, но нет. Это были голоса. Тысячи голосов, проснувшихся в темноте разрушающейся гробницы.

– Сколько всего? – повторила она, уже сильнее, уже с командным тоном, который не терпел отрицания.

– Четыреста семьдесят три, – отозвался третий голос. Чен спускался по искорёженной лестнице, держась за перила одной рукой. Вторая его рука была прижата к боку, под ней темнело пятно, разраставшееся на комбинезоне. – Я проверил локальные датчики, пока они ещё… работали. Четыреста семьдесят три биосигнала активны. Остальные… мёртвы или в необратимой коме. Система жизнеобеспечения в этих секциях разгерметизирована.

Элиза медленно, против всякой боли, приподнялась на локтях. Мир качнулся. Она посмотрела в пробоину.

«Аврора» врезалась в склон горы – не вершину, что было бы смертельно, но и не равнину, что было бы чудом. Корабль лежал под углом тридцать градусов, его нос ушёл в грудь скалы, вздымая огромные валы разбитого камня и какой-то блестящей оранжевой грязи, похожей на ржавчину, но живую, пульсирующую. За разбитым корпусом простирался пейзаж, который не должен был существовать.

Лес.

Но это слово было слишком бедным, слишком земным для того, что видела Элиза. Деревья – если это были деревья – росли вертикально вверх, достигая высот двадцатиэтажек, но их стволы были не коричневыми, а перламутрово-серыми, с заметной полупрозрачностью, словно они были вырезаны из лунного камня. Кроны их кипели фиолетовым, синим и золотым – листья эти ловили два потока света и преломляли их во что-то третье, невозможное. В воздухе висели нити – не паутина, а скорее… конденсат полупроводников, свисающих между ветвями искрящимися серебряными цепями.

И было тихо. Совершенно, абсолютно тихо. На Земле, даже в самых диких местах, всегда был фон – шелест, жужжание, гул. Здесь звука не существовало. Природа «Пандоры» поглощала его, как чёрная дыра поглощает свет.

– Связь? – спросила Элиза.

Чен покачал головой. – Полный ноль. Антенны срезаны обломками скалы. Даже если бы мы могли починить… – он замер, глядя на свой терминал, привязанный к запястью. – Капитан, смотрите.

Элиза посмотрела. Экран терминала Чена мерцал, на нём бежали помехи, затем на секунду проступила картинка – меню системы, – после чего экран погас, издавая тихий щелчок и запах горелого контрактера.

– Он перегрелся, – сказал Чен с брезгливым удивлением. – Просто… умер. От ничего. Я просто смотрел на него.

Элиза потянулась к своему наручному компьютеру. Тот же результат. При включении он прожил ровно четыре секунды, нагрелся до температуры, ожигающей кожу, и погас.

– ЭМИ? – предположил Олар.

– Нет, – Элиза ощутила холод, несмотря на жару, льющуюся в пробоину. – Это она. Пелена. Она внутри атмосферы. Она… в воздухе.

Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить данные, которые Гелиос успел показать за секунды до смерти. Квантовая запутанность на макроуровне. Наночастицы. Теперь она понимала. Это не было щитом вокруг планеты. Это было полем, пронизывающим всё – воздух, почву, биологию. И оно ненавидело электронику. Ненавидело сложные цепи, процессоры, квантовые вычислительные матрицы. Чем сложнее устройство, тем быстрее оно умрёт здесь.

– Генераторы? – спросила она.

– Молчат, – ответил Олар. – Я пытался дойти до машинного отделения. Двери заблокированы обломками. Но я слышал… нет, чувствовал вибрацию. Они работают ещё, но неровно. Как будто кто-то дёргает их за нити.

– У нас есть часы, – сказала Элиза тихо, открывая глаза и глядя на двойное солнце. – Может быть, дни, пока основные реакторы не перегреются без системы охлаждения. Или пока Пелена не сожрёт их окончательно. Нам нужно уходить.

– Уходить? – Чен замахал рукой на лес, на горы, на небо. – Куда? Это джунгли, капитан! Мы не знаем, что там дышит, чем питается, как убивает! У нас нет оружия, нет медицины, нет…

– Есть четыреста семьдесят три человека, – перебила Элиза, и в её голосе зазвучала та твёрдость, которую она берегла для самых худших моментов. – Есть знания. Есть выбор – умереть здесь, в металле, который нас убил, или попытаться построить что-то там, на земле, которая нас приняла.

Она осторожно, стоная, поднялась на ноги. Боль была другом – она фокусировала, не давала потерять сознание. Она подошла к пробоине и вдохнула.

Воздух «Пандоры» был сладким, тяжёлым, насыщенным кислородом до лёгкого головокружения. В нём пахло жженой проводкой – от их собственного корабля – и чем-то древним, почти каменным, словно этот мир был молод, но уже устал.

– Олар, – она повернулась к инженеру. – Собери всех, кто может ходить. Нам нужны инструменты. Не электронные – механические. Рычаги, тросы, ломы. Мы будем вскрывать грузовые отсеки вручную. Там есть провиант, медикаменты, семена.

– Семена? – хмыкнул Чен сквозь боль. – Мы собираемся стать фермерами?

– Мы собираемся стать прародителями, – ответила Элиза, и её взгляд упал на долину внизу, куда уходил ручей, питаемый талой водой с горных вершин. Там, между странными перламутровыми деревьями, мерцала поляна зелёного цвета – не земного зелёного, а изумрудного, почти светящегося. – Или мы оставим здесь своих детей, или мы станем прахом. Это единственный выбор, который остаётся, когда небеса падают.

Она сделала шаг к выходу, и в этот момент что-то шевельнулось в тени ближайшего обломка.

Все замерли.

Из-за угла вынырнуло существо.

Оно было размером с большую собаку, но его тело состояло из сегментов, покрытых зеркальными чешуйками, которые отражали оба солнца, создавая ослепительную мозаику. У него было слишком много ног – шесть, возможно, восемь – и голова, похожая на цветок, который раскрылся, обнажая круглый кристалл вместо глаз.

Существо посмотрело на них. Они посмотрели на него.

Прошла секунда.

Затем кристалл в голове существа вспыхнул – не светом, а какой-то волной, которую Элиза почувствовала как щелчок в зубах – и оно скрылось в лесу, двигаясь с невозможной скоростью, оставляя за собой след из мерцающих частиц.

– Не стрелять, – прошептал Чен, схватившись за пояс, где должен был быть бластер, но оказалась пустота.

– Нам нечем стрелять, – сказала Элиза, и в её голосе прозвучало что-то странное – не страх, а признание. – И, кажется, нам здесь не рады. Но мы останемся.

Она вышла наружу, на камни, осыпавшиеся с корабля, на землю «Пандоры». Босса ноги коснулись странной почвы – она была упругой, почти живой, подпрыгивала под весом тела как замшевая подушка.

Высоко в небе «Альфа» и «Бета» смотрели на неё своими четырьмя глазами – двумя золотыми и двумя ледяными.

– Мы пришли, – сказала Элиза Ворн пустому лесу, небу и своим людям. – И мы останемся. Даже если вы забудете, кто мы были – мы будем жить.

За её спиной, в разрушенном чреве «Авроры», замигали последние огоньки аварийного освещения, готовые погаснуть навсегда. Перед ней лежал мир, который только что объявил им войну, и предложил им жизнь – в обмен на всё, что они знали.

И Элиза сделала шаг вперёд.

Глава третья. ХАРТИЯ МЁРТВЫХ

Сорок восемь часов спустя Элиза Ворн поняла, что время на «Пандоре» течёт иначе – не как река, а как кровь, медленно сгущающаяся в ране. Часы на её запястье, механические, швейцарские, выдержавшие крушение, показывали земные сутки, но тело чувствовало другое: ускоренный пульс, сжатие висков, ощущение, что воздух слишком плотный, слишком насыщенный кислородом, заставляющий мозг работать на пределе, не давая уснуть.

Она стояла на насыпи из обломков – на мостике было тесно и опасно, здесь, у развороченного грузового отсека, можно было вдохнуть полной грудью, хотя и здесь запах горелого металла резал ноздри. Перед ней собрались оставшиеся.

Четыреста семьдесят три человека выглядели как армия призраков. Они стояли в молчании, покрытые серой пылью «Авроры» и оранжевой пылью «Пандоры», их лица были пусты, отрешенны – шок тяжёлой травмы ещё не отпустил их сознания. Некоторые держались за руки, как дети, заблудившиеся в метро. Другие смотрели на свои руки, словно не могли поверить, что это их тела, эти хрупкие мешки из кожи и костей, пережившие звездопад.

– Я не буду говорить вам, что всё будет хорошо, – начала Элиза, и её голос, хриплый от вдыхания дыма, разнёсся по склону. Она не использовала усилитель – микрофоны мгновенно сгорели бы в поле Пелены, даже если бы они работали. – Потому что это ложь. Мы потеряли корабль. Мы потеряли связь. Мы потеряли тысячу шестьсот двадцать семь человек, чьи тела сейчас застывают в вакуумных камерах, которые превратились в гробы.

Тишина. Ветер, проносящийся между грузовыми контейнерами, издавал звук, похожий на стон.

– Мы стоим на краю пропасти, – продолжила она, и тут её голос дрогнул, но не от слабости, а от ярости, накопившейся за два дня копания в обломках. – И у нас есть выбор. Мы можем залезть обратно в эти гробы. Сесть в оставшиеся капсулы, связать руки, закрыть глаза и ждать, пока реакторы перегреются и превратят этот склон в вулкан. Или…

Она сделала шаг вперёд, спускаясь к ним, и каждый её шаг по хрупкой почве казался ударом барабана.

– Или мы можем спуститься. Вниз, в ту долину, где есть вода, где растёт что-то зелёное, где мы можем построить стены до наступления зимы. Если здесь вообще бывает зима.

– А если нет? – голос донёсся из середины толпы. Мужчина в рваном комбинезоне биолога поднял руку. Его лицо было искажено истерикой, глаза бегали. – А если та штука, что убила корабль, убьёт и нас? Мы не знаем, как дышать этот воздух! Мы не знаем, что там, внизу! У нас нет оружия, нет связи, нет…

– У нас есть руки, доктор Вайс, – перебила его Элиза, узнав его по голосу – он вёл документацию биосферы, теоретик, никогда не выходящий из лаборатории. – У нас есть знания. И у нас есть выбор – умереть здесь, в металле, который нас привёз, или попытаться стать тем, ради чего мы сюда прилетели. Колонистами.

– Колонистами? – Вайс рассмеялся, звук был неприятным, режущим. – Мы крысы, покинутые корабля! Мы…

– Достаточно. – Эта фраза прозвучала не от Элизы. Из толпы выступила женщина средних лет, с коротко стриженными седыми волосами и пластырем на скуле. Майра Ковальски, главный инженер-агроном. В руках она держала что-то, завёрнутое в серую ткань. – Капитан Ворн права. Я проверила грунт. Он… живой. Не в метафорическом смысле. В нём есть наноструктуры, похожие на те, что в Пелене, но иные. Дремлющие. Эта почва готова принять семена. Или нас.

Она развернула ткань. На ней лежали три початка земной кукурузы, три яблока из гидропонного бага «Авроры», и одна веточка с листьями, сорванная с «пандорского» дерева – листья были фиолетовыми и тихо мерцали собственным светом в сумерках.

– Если мы остаёмся в корабле, мы потребляем запасы. Если мы уходим, мы можем их пополнить. Можем попытаться вырастить что-то гибридное. Можем…

– А можете ли вы защитить нас от них? – голос принадлежал молодому парню, едва вышедшему из подросткового возраста, его звали Лео, механик третьего класса. Он указал рукой в лес. – Они наблюдают. С тех пор как мы вышли. Я видел. В тени, между деревьями. Их глаза… они светятся.

Все обернулись. Лес, подступавший к склону горы, действительно казался теперь иным – не спящим, а затаившим дыхание. В переливающихся полумраке между перламутровыми стволами мелькали огоньки. Золотистые. Кристаллические. Как у существа, встреченного у пробоины.

– Это их мир, – сказала Элиза тихо. – Мы – вторженцы. Но мы не будем вторженцами, которые крадутся. Мы построим здесь своё место. И мы будем помнить.

Она подняла руку, и в ней, на мгновение, мелькнул металлический блеск – ключ-карта от архивного отсека корабля.

– Я предлагаю Хартию. Не на бумаге – бумага сгниёт, и чернила. Я предлагаю клятву. Каждый из вас, кто пойдёт со мной, должен запомнить три вещи. Три истины, которые мы будем передавать из уст в уста, пока не научимся снова писать без машин.

Тишина стала глубже. Ветер стих.

– Первое: Мы прибыли с небес, но не являемся богами. Мы – люди, и мы упали. Второе: Машины умирают здесь, но мысль – нет. Мы будем мыслить, строить, считать в уме, чертить на глине. Третье…

Она замерла, глядя на лица перед собой, на эти испуганные, потусторонние лица людей, вырванных из XXVII века и брошенных в каменный век.

– Третье: Мы не забываем имён мёртвых. Каждый из вас запомнит девять имён. По три имени от каждого погибшего отсека. И вы будете передавать их своим детям, как самую священную молитву. Мы не будем иметь могил, но мы будем иметь память. И эта память станет нашим фундаментом сильнее, чем бетон.

Майра Ковальски первая опустилась на колено, не в поклоне, а в том, чтобы поднять с земли горсть оранжевой пыли.

– Я клянусь, – сказала она. – Я запомню.

И один за другим, медленно, как волна, люди опускались на колени в этой странной, инопланетной грязи. Даже Вайс, рыдая, опустился. Лео стоял последним, глядя в лес, где мелькали огоньки, затем повернулся к Элизе и кивнул.

– Где строить? – спросил кто-то.

Элиза указала вниз, в долину, куда уходил ручей, текший из-под обломков корабля. Там, между двумя холмами, виднелось плато, окружённое естественными утёсами.

– Там. Мы назовём это «Убежище». И начнём сначала.

Ночь на «Пандоре» – если это была ночь, а не просто тень от прохождения одного солнца за другим – спустилась внезапно. Небо не стало чёрным; оно превратилось в глубокий пурпур, усыпанный звёздами, искажёнными в решётку из-за атмосферной линзы. Но люди не спали. Они работали.

Под руководством Олара – чья сломанная рука была зафиксирована грубыми шинами из обшивки – они вытаскивали из корабля всё, что можно было нести: мешки с семенами, медицинские наборы, механические инструменты, ткани, металлические балки. Создавалась цепочка, живой конвейер, передающий груз вниз по склону.

Элиза находилась в центре этого хаоса, координируя, крича приказания, пока горло не превратилось в мешок с песком. Именно она заметила первые признаки беды.

– Стой! – завопила она, когда двое молодых людей попытались вытащить портативный генератор – небольшую, но сложную электромеханическую машину. – Оставьте его! Забудьте про электричество! Оно убьёт вас здесь!

– Но нам нужен свет! – запротестовал один из них, Кадир, специалист по энергетике. – Мы не можем…

– Смотри, – Элиза схватила фонарь – простой, ручной, с динамо-машиной. Она нажала кнопку. Лампочка вспыхнула на три секунды, затем с треском погасла, а пластик корпуса закоптился и потёк. – Видишь? Пелена в воздухе. Всё, что сложнее простой цепи, накапливает заряд и сгорает. Это поле… оно кормится сложностью. Мы должны стать простыми. Сейчас же.

Кадир отступил, бледный, глядя на испорченный фонарь.

В полночь – или что принималось за неё – произошло первое нападение.

Они пришли не шумно. Они пришли как тень, как шелест. Три существа, похожих на того первого зеркального зверя, но крупнее – размером с тигра. Их кристаллические глаза светились в темноте фиолетовым светом, создавая дискоординацию, ложные послеimages на сетчатке.

Они напали на край цепочки, где одинокий механик Петров тащил ящик с инструментами. Не рыча, не шипя – с гипнотической плавностью. Один прыжок – и Петров лежал на земле, его горло было разорвано не клыками, а чем-то острее, хирургическим, лучом света, который исходил из «лицевого» цветка чудовища.

Крики. Хаос.

Элиза схватила первое, что попалось под руку – длинный лом из обломков. Она бросилась вперёд, не думая, крича шепотом: – Прочь! Прочь от него!

Существа повернулись к ней. Их кристаллы пульсировали. Элиза почувствовала, как что-то щекочет в мозгу, как будто пытались прочитать её мысли, или внушить страх. Но она была слишком уставшей, слишком злой. Она замахнулась.