Зоя и Гайдар: Счастье каждый понимает по-своему

Елизавета Скородумова

Зоя и Гайдар: Счастье каждый понимает по-своему

Снег, долг и барабаны

Снег в подмосковных Сокольниках 1940 года падал не просто хлопьями – он лечил лучше любого лекарства. Мягко укрывал ели, заглушал хрустом под ногами далёкие пушки – те, которых официально ещё не было, но которые уже звучали в сердцах. Аркадий Гайдар, тридцатишестилетний ветеран Гражданской, стоял у старой берёзы и думал:

«Долг –это когда тело заживает от контузии, а совесть ноет сильнее ран. Что такое счастье? Счастье ли –жить ради новых битв? Или судьба – вечные барабаны похода, зовущие вперёд, не спрашивая согласия?»

А Зоя Космодемьянская, семнадцатилетняя школьница, только что вырвавшаяся из цепких когтей менингита, смотрела на тот же снег и тихо шептала строки Гёте:

«Гремят барабаны, и флейты звучат…

Ах, если б латы и шлем мне достать,

Я стала б отчизну свою защищать!»

Для неё долг был не абстракцией из книг, а воздухом – тем, что вдыхаешь, чтобы шагать дальше, несмотря на слабость. Счастье? Общее, огромное. Судьба? Без рока – ведь каждый сам лепит её, как снежную крепость под тем же снежным обстрелом.Они встретились не случайно. Два комсомольца: один – с медалями Гражданской за плечами, другая – с билетом ВЛКСМ в сердце, – сошлись среди белых сугробов. В тишине парка они заговорили о верности, которая порой дороже самой жизни. Их разговоры о счастье, долге и барабанах стали прологом синхронной судьбы – и битвы за общее счастье.

Судьба барабанщика

В те времена, когда тень Большого террора легла на страну, как зимний туман над Невой, Аркадий Гайдар, писал повесть о мальчике Сереже Щербачеве. Мальчишка остался один на один с миром, где честного красного командира – отца – схватили по ложному доносу. Гайдар смело набросал правду: арест, разбитая жизнь, подозрительные тени вокруг. Но редакция, дрожа за свою шкуру, отказалась. «Перепиши! – велели. – Обвинение должно быть в растрате, как положено». И Гайдар поддался: отец Сережи стал растратчиком, судьба мальчишки пошла наперекосяк, а в сердце его зародился крик: «Так будет же всё проклято! Будь ты проклята такая жизнь, когда человек должен всего бояться, как кролик, как заяц, как серая мышь. Я не хочу так!». Страх сочился повсюду, словно яд из трещин в стенах – страх ареста, страх доноса, страх даже заглянуть в глаза старым товарищам, потому что один неверный взгляд, одно лишнее слово – и тебя уведут, а друга потянут следом. От доносов не были защищены и известные люди, что уж говорить о никому не известных. Другое дело, что часто об этом становилось известным широким массам, которых так хотели устрашить. Бажов после доноса прятался, как волк в лесу, избегая встреч с кем-либо; Либединский не смыкал глаз в 37-м, ожидая стука в дверь, и сторонился знакомых, чтобы и их не увели следом. При этом, главное было в другом: для помощи человеку, для его спасения Гайдар был готов пойти на максимально большой риск.

Еще в Перми Аркадий Гайдар женился на Рахили Соломянской, родившей ему сына Тимура. Он называл ее сначала Раля, потом Ляля, Лиля и наконец Лия. Через много лет Аркадий Гайдар сыграл в жизни бывшей жены важную роль. Второго мужа Соломянской – Израиля Разина расстреляли в 1938 году, а Лию как жену изменника родины отправили в ГУЛАГ. Он первым узнав об аресте бывшей супруги, ведь именно к нему за помощью бросилась бывшая теща – к тому времени он уже был известным писателем, автором сценариев к нескольким фильмам. В общем в голове Аркадия Петровича сложился план, который в те времена не имел себе равных по психологической изощренности и бесстрашию. Гайдар решил позвонить самому наркому НКВД Николаю Ивановичу Ежову. Номер телефона удалось узнать у своего друга, бывшего сотрудника ЦК ВЛКСМ, который теперь работал на Лубянке. Звонить бывший комсомольский лидер велел после полуночи и добавил: «Ежову нравится, когда к нему обращаются: «Товарищ народный комиссар…» Номер телефона, по которому решился позвонить Гайдар, оказался «прямым». На другом конце сняли трубку – сам нарком Ежов. Аркадий Петрович не растерялся:

– Моя фамилия Гайдар. Я писатель. Я написал…

– Я вас знаю, – перебил Ежов неожиданно мягко. – Моя дочка любит читать вашу «Синюю чашку». Чем могу быть полезен?

– Некоторое время назад, товарищ нарком, была арестована моя бывшая жена, Рахиль Лазаревна Соломянская… – Гайдар услышал, как перо скребёт по бумаге— Она работала на киностудии «Союздетфильм».

– Да, мне докладывали. Была обнаружена вредительская группа.

– О группе ничего не знаю. А о ней скажу прямо: моя жена больше всего на свете любит себя. Она не сделает ни шага, если тому будет угрожать хотя бы понижение жалованья.

На том конце линии послышался короткий смешок. Гайдар понял: наркому стало любопытно. И это было главное – задеть, заставить увидеть не врага.

– Хорошо, товарищ Гайдар. Я велю разобраться. Вам позвонят.

В детстве он играл характерные роли в школьной самодеятельности. Позже, став писателем, научился переодеваться – уже не в костюмы, в образы. Простодушный, искренний, слегка наивный, но с дерзкой прямотой – именно эту роль он сейчас и выбрал. Он превратил страшную статью, по которой исчезали люди, в обычное житейское недоразумение – семейную историю. И этим, быть может, спас ей жизнь. Ответ пришёл на следующий день – не из приёмной наркома, а прямо к двери. Позвонил человек в замызганной спецовке, назвался монтёром. Отсоединил телефонный провод, снял аппарат. «За неуплату», – бросил коротко и ушёл.Это был ответ. Гайдар всё понял. Это не шутка. Это предупреждение. Но он не отступил – ему нужно было спасать Лию. Ради сына, ради той любви, что, несмотря на всё, не ушла. В этой борьбе начался невидимый поединок – писателя и палача. И даже при полном неравенстве сил Гайдар не собирался сдаваться. Он знал: Ежов, всемогущий после Сталина, но человек неуверенный, измученный внутренними комплексами. На снимках он всегда стоял полшага позади – словно стеснялся собственного присутствия рядом с «великими», словно он прятал свою слабость за чин и форму, за громкий титул «генерального комиссара госбезопасности». И именно в эту слабую трещину в броне Гайдар и ударил. Поздним вечером, когда Москва уже уснула, он снова вышел на улицу – позвонить из телефонной будки. Аппарат стоял у перекрёстка, старый, дореволюционный, с медными кнопками «А» и «Б». Будка пахла железом и холодом. Гайдар нажал левую кнопку, сообщил номер. В трубке – тяжёлое дыхание и знакомый голос:

– Да-а… слушаю.

– Здравствуйте, товарищ Ежов, – спокойно начал писатель. – Это Гайдар.

– Писатель Гайдар, вы решили звонить мне каждый вечер?

– Товарищ Ежов, я понимаю, вы заняты. Но, кажется, ваши сотрудники вас неправильно поняли.

Тон наркома стал острым, как нож:

– Что вы хотите этим сказать?!

– Только одно. Вы обещали разобраться в деле моей бывшей жены, Соломянской, и велели ждать звонка. Но позвонил не следователь, а монтер – снял телефон. Я подумал: не может быть, чтобы вы сказали одно, а ваши подчинённые сделали другое. Я просто сообщаю – вышло недоразумение.

Тишина длилась несколько секунд. Гайдар чувствовал – Ежов растерян. Казалось, сам нарком не знал, что делать с этой наивной прямотой. Сбросить трубку значило признаться в бессилии. А голос Гайдара звучал предельно искренно, почти беззащитно.

– Идите завтра на Кузнецкий мост, – наконец сказал Ежов. – Там вам всё объяснят. И… больше мне не звоните.

Лию Лазаревну Соломянскую освободили через несколько месяцев – случай почти невероятный для тех лет. Дерзость простоты победила страх. Он вступил с палачом в поединок – и выиграл. Пусть на время. Пусть ценою почти жизни. Но – выиграл. В итоге арестованная летом 1938 года и приговоренная к пяти годам лагерей Соломянская была освобождена в январе 1940-го. Уголовное дело в отношении нее прекратили. А за скольких людей некому было так похлопотать.

Оглушительное эхо постановления тридцать пятого года – того самого, что разрешало судить детей с двенадцати, – отозвалось в душе Аркадия Гайдара долгим и гулким ударом. Он будто услышал, как в темноте щёлкнула тюремный засов – и туда, в этот безжалостный мрак, мгновенно втянуло еще и детские судьбы. То постановление потрясло его до костей. Он понимал: теперь даже ребёнок может исчезнуть без следа, кануть в вечную тишину. Осенью тридцать седьмого Гайдар посмотрел на стол, где стояли стопки тетрадей, пустая кружка. По воспоминаниям его друга Рувима Фраермана, именно тогда он начал новую повесть – историю о детях, над которыми нависла вина их невиновных отцов. Он хотел рассказать о том, что происходит, когда на плечи мальчишки вдруг ложится тяжесть взрослой жизни, когда сердце впервые знакомится со страхом, одиночеством и долгом. Гайдар в те годы уже был легендой. Его книги – «Р.В.С.», «Школа», «Дальние страны», «Военная тайна», «Голубая чашка» – научили целое поколение верить в мужество и дружбу. Но новая повесть должна была стать иной: не о боях и подвигах, а о невидимой войне, где враг скрыт, где каждое неверное слово может стать приговором. «Заканчиваю „Судьбу барабанщика“… эта книга не о войне, но о делах не менее опасных», – писал он читателям. А в письме другу признавался: «Работал крепко. Кажется, выходит хорошо».

Эта повесть рождалась как разговор отца с сыном. Гайдар писал для Тимура – пытался объяснить, каким должен быть человек, что значит поступать правильно, когда всё вокруг сбилось с путей. В центре истории – мальчик Серёжа Щербачов, счастливый и гордый старший барабанщик отряда. Но радость его длилась всего один день: домой он вернулся уже в другую жизнь – отца арестовали. Гайдар долго искал слова, чтобы рассказать об этом честно, не солгав. В тридцатые годы правду писать было нельзя: политический донос, арест, исчезновение – всё это было опасно даже мыслить вслух. И всё же в повести между строк читается правда: отец обвинён не в «воровстве», а в том, в чём обвиняли тысячи – в чужой вине, в воздухе подозрения.Серёжа остаётся с мачехой, но, как и полагается гайдаровскому герою, не сдаётся. Он ищет ответы, ловит нити тайны, и в этой странной, почти детективной истории проявляется не только доблесть мальчика, но и его принудительное взросление. В коротких воспоминаниях о прошлом – об отце, о мирных днях – звучит другая, подводная мелодия книги: тишина эпохи, в которой страха больше, чем воздуха. Весной тридцать восьмого он закончил рукопись.

Осенью планировалось «парадное шествие» «Барабанщика»: готова была верстка в Детиздате и «Пионерской правде». Ивантер, главный редактор «Пионера» не возражал, чтобы он дал отрывок в журнал «Колхозные ребята». В Одессе начинали съемки фильма, а «Пионерская правда» 26 октября поместила на первой странице «Ребята, на днях мы начинаем печатать большую новую повесть. Какую? Это вы скоро узнаете. Следите за газетой…» Он сам следил за газетой еще нетерпеливее ребят, пока 2 ноября на первой странице все той же «Пионерки» не прочитал: «Ребята! Сегодня мы начинаем печатать большую повесть А. Гайдара «Судьба барабанщика». Читайте начало повести на 4-й странице». Под отрывком стояло: «Продолжение следует». На следующий день тот же голос диктора повторил их по радио, заставив тысячи мальчишек и девчонок ждать следующую часть… но ее не последовало. Малограмотным цензорам не удалось уловить потайной смысл этой чудесной повести. А взрослые рвали газету из рук детей и плакали, слушая повесть по радио. Люди надеялись, верили, что «Судьба барабанщика» несет с собою ветер перемен. «Подымайся, барабанщик!»

В следующем номере «Пионерки» продолжения не появилось. Набор, уже готовый к печати, рассыпали в ту же ночь. Позже стало известно: одна известная критикесса, женщина с твердой рукой и тихим голосом, объяснила «истинный смысл» повести. Она знала и нужный адрес – почтовую экспедицию НКВД на Лубянке. В те годы подобное «разъяснение» значило одно: скоро придут. Ночью. За автором, за редактором, за машинописцем, который правил строки. Печатание прекращалось – и начинался отсчёт до ареста. Шёпотом передавали, что готовился большой процесс, что имя Гайдара должно было прозвучать на всю страну – как имя предателя. Книги его спешно сгребали с библиотечных полок, тащили во дворы и жгли, пока не останется даже пепла. А всё началось, говорят, с пустяка: он принёс небольшой отрывок в журнал «Колхозные ребята». Журнал крохотный, и отрывок под стать – короткий, непоказной. В редакции сказали просто: «Мы не можем судить по кусочку – дайте всю повесть». Этой фразы хватило, чтобы пошёл слух: «повесть запрещена». В «Пионерке» верстку сняли. Отдельное издание, уже вычитанное и готовое, заморозили. Тогда Гайдар пошёл в Детиздат – настойчиво, почти отчаянно. Главный редактор не принял. Он молча достал двушку, провернул ею замочную скважину французского замка и вошёл сам. А там – те же лица, та же тишина, то же бессилие. Никто ничего не знал, или делал вид, что не знает. Как-то он зашёл в библиотеку, потом в другую – по привычке, просто посмотреть. Встречали неловко. На полках его книг не было. «Все на руках», – говорили. Он понимал: врут. И тревога росла. Он ждал ареста. Возможно, пули. Ночами шептал себе, глядя в темноту: «Что там, за дверью? Стук? Воронок? Наручники?» Всё, что он строил – книги, вера, мальчишеская прямота могло обратиться в прах, в ничто. После доносов и обрезанного телефона, после отчаянных звонков Ежову о Лие, о помощи, каждый шорох казался приближением конца. Он даже боялся общаться с друзьями, чтобы их не постигла та же участь. Знал – их возьмут за дружбу, семьи отправят в лагеря, а его – в камеру, на допрос, возможно, под пулю. Всё – за одно: за правду в рукописи. Произошел нервный срыв. Последовала больница – тихая палата, лампа под потолком… и тоска без слов. Об этом тяжелом периоде в своей жизни Аркадий Петрович напишет: «Проклятая “Судьба барабанщика” крепко по мне ударила».Он передумал заново всю свою жизнь, начиная с мальчишеских лет. Кроме ошибок, совершенных по молодости и по глупости (за них он уже расплатился сполна!), да еще вдобавок под влиянием болезни, он ни в чем ни перед кем не был виноват. И готов был это заявить кому и где угодно… «Я не преступник, не искатель материального счастья, я не ношу тайной и злорадной мысли сделать людям зло..»

Произошло чудо – иначе и не скажешь. Однажды утром, когда уже никто ни во что не верил, в «Известиях» вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР. В списке награждённых орденами числились известные писатели – среди них и Гайдар. Под документом стояла подпись самого Сталина. Всё мгновенно переменилось.В Детгизе спешили, словно пытаясь загладить вину. Ему предложили переиздать все книги, «ошибочно сожжённые». В издательстве торопливо подбирали наборы, восстанавливали вычеркнутые тиражи, будто страх пытались заменить усердием. Извиниться. За то что отреклись. Гайдар получил аванс – по тому времени почти баснословный. Каждая его книга теперь шла на сотни тысяч экземпляров, словно само государство решило искупить собственную оплошность. Среди новых изданий стояла и «Судьба барабанщика» – та самая, из-за которой он ещё недавно ждал ночного стука в дверь. Когда о публикации узнал его друг, писатель Рувим Фраерман, он не выдержал, вскрикнул, не скрывая отчаяния:

– Сумасшедший! Да ты же чудом жив остался! Хочешь снова положить голову на плаху?

Гайдар улыбнулся, тихо, устало, будто разговаривал уже не с человеком, а с собственной тенью.

– Кто-то ведь должен, – сказал он, – хоть за детей заступиться.

Его голос звучал просто, почти буднично, но в этих словах было всё – и горькое знание времени, и смирение перед судьбой