Щенячья жалость или собака, которая научилась молиться

Инна Удалова

Щенячья жалость или собака, которая научилась молиться

1.

Сначала я был русской гончей по кличке Муран. Кажется, так называл меня мой хозяин – человек с чёрной мохнатой головой и холодным голосом. Меня он по-своему любил – по крайней мере был со мной не слишком строг, а когда я хорошо исполнял свою работу щедро хвалил и вдоволь угощал добытой дичью. Да, моя задача заключалась именно в этом – выследить зверя и загнать на открытое пространство навстречу хозяину. Надо сказать, я справлялся с ней на славу. У меня был отличный нюх, чуткий слух и очень резвые ноги. Я мог бы прожить свой собачий век счастливо и беззаботно, предаваясь время от времени охоте вместе с хозяином (что кстати, я делал с большим удовольствием), а в свободные часы просто гуляя, валяясь на мягких подушках и рассматривая свои собачьи сны. Я мог бы, если только не один случай.

Однажды осенью на охоте я поднял беляка. В те дни по ночам уже случались заморозки и к утру земля всё ещё оставалась мерзлой и колючей. Потому для меня это был не простой гон. Заяц путал след: то петлял, то скакал из стороны в сторону. Я отлично его чуял, однако моим лапам приходилось непросто – они то и дело скользили по земле. Но всё же я шёл за ним решительно и упорно. Запах моей добычи, смешанный с лёгкой горечью увядающей травы, придавал мне скорости. На пятом – шестом круге я почувствовал, что цель моя становится ближе, заяц выбивался из сил. В какой-то момент, уводя след, он резко свернул к валежнику, видимо, надеясь перескочить его одним прыжком. Однако резвость его была уже на исходе: он зацепился задней лапой за прутья и замер в неподвижном ужасе, пока я приближался к роковому валежнику с азартом победителя. Мне оставалось только оттолкнуться лапами, чтобы перепрыгнуть сухое бревно. Но именно за эти доли секунд полёта случилось то, что навсегда изменило мою собачью душу. Заяц повернул на меня свою морду, и я увидел его взгляд. В этом взгляде смешалось невозможное: и обречённость, и холодный смертельный ужас, и одновременно надежда, которая всё ещё отчаянно билась в нём, словно пойманная птица.

Конечно, это был не первый заяц, которому мне пришлось посмотреть в глаза. Потому трудно объяснить, отчего взгляд именно этого зайца произвёл на меня такое впечатление. Быть может, это действительно был особенный заяц или моя душа к тому моменту достаточно созрела для того, чтобы увидеть больше обычного. А может, меня осенила самая настоящая милость Творца. Как бы ни было, но я вдруг ясно осознал – то, что мой хозяин называл «дичью», было таким же живым, как и я сам, а его чувства были настолько пронизывающими, что мне захотелось задрать морду к небу и завыть вместе с несчастным зайцем. Вместо этого я просунул нос между прутьев, зажавших заячью лапу, и раздвинул их так, чтобы он смог её извлечь. Заяц лежал неподвижно, всем телом прижавшись к холодной земле. Я повернулся и побежал прочь.

– Что, Муран, упустил беляка? Обидно. – Вздохнул хозяин. – Долго ты его гнал. Ладно, видимо нынче не наш день. В следующий раз пойдём по первому снегу. Что скажешь, а?

Но охотиться я больше не стал. Я бегал по лесу, лаял, петлял, но каждый раз возвращался без добычи.

– Что с тобой случилось, Муран? Ты же был мне отличным напарником… Неужели состарился?

Однажды мой хозяин принёс в дом щенка.

– Ну вот твоя замена, – проговорил он угрюмо. – А ты завтра поедешь в новый дом.

Надо сказать спасибо моему бывшему хозяину, он нашёл для меня неплохое место. Жил я на улице на цепи. Но у меня была тёплая будка, меня хорошо кормили, а иногда даже отпускали побегать и поиграть во дворе. Конечно, я тосковал по лесу, по узким хрустящим тропинкам, по запаху холодной земли. Тосковал даже по охоте, по быстрому бегу, по стуку заячьего сердца у меня в ушах, придающего моим лапам особую скорость. Всё это было моя суть, моя природа, которая в одно мгновение разобщилась с чем-то значимым в моей собачьей душе, и я чувствовал, что мы никогда больше вновь не станем единым.

Так я прожил несколько лет. И однажды звёздной ночью, когда всё небо смотрело на меня миллионами своих жёлтых одобряющих глаз, я умер. И снова родился собакой.

2.

Да, я вновь стал собакой. Но, как я понял позже – немного больше, чем собакой. Моя мать была бездомной. Нас с братьями она родила в каменном заброшенном здании недалеко от станции. Возможно, именно этот её выбор дал нам шанс не умереть от голода. Вдоль нашего дома, через пролесок, пролегала хорошо протоптанная тропа к электричке. Довольно часто по ней проходили люди. Они были разные: старые и молодые, сердитые и добрые, уставшие и весёлые. Были среди них и те, кто не мог оставаться равнодушным к нашей щенячьей судьбе. Так я впервые учуял Её запах. Каждый день Она заходила к нам по дороге на работу, гладила и подкармливала нашу мать хлебом и молоком.

Она была такая не одна. Многие заглядывали в окна каменных развалин на наш писк. Одни жалобно вздыхали и уходили навсегда, другие становились нашими постоянными кормильцами. Наша мать не возражала. Она была рада каждому и с благодарностью облизывала руки, которые одаряли нас крохами еды и ласки.

Был среди них один старик. Сначала он просто приносил нам что-то поесть, а однажды засунул себе за пазуху одного из моих братьев и унёс его с собой. Наша мать не поднялась с места и не кинулась за «похитителем». Она молча отвернула морду и даже не посмотрела вслед старику. Только потом мы слышали, как всю ночь она выла за домом. И трудно сказать, чего больше было в её плаче: горя или радости.

Следующим оказался я. Однажды утром Она, как обычно, заглянула к нам по дороге на работу. Ещё издали я учуял запах её старого пальто. Она, как всегда, ласково потрепала каждого из нас по загривку, а затем развернула перед нами пакет с кормом.

– Ну что, ребята, кто из вас хочет пойти со мной? – спросила Она, глядя на нас сверху вниз, пока мы уминали угощение. – Кто? – Она перевела взгляд на мать. Но та только отвернула морду в сторону.

– Не знаешь? – вздохнула Она. – Вот и я не знаю. Нужен ведь только один. – Ладно, придётся самой выбирать.

И тут я вдруг понял, что в это самое время происходит что-то очень важное. Я подполз к Её ногам и уткнулся в них всем своим мохнатым телом.

– Вот ты какой шустрик! – Она подняла меня на руки и стала внимательно разглядывать. – Гляди-ка, ты оказывается крупнее остальных… Да, ты будешь отличным охранником.

Она была не молодой. Возраст собаки понимают, конечно же, не по лицу. Возраст имеет свой запах. Так же, как и злость, волнение, радость… От Неё пахло приближающейся старостью, добротой и одиночеством. И мне, двухмесячному щенку, вся эта смесь внушала бесконечное доверие.