Гримуар Безумца

– Не торопись, – сказал старик, и в его усталом взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость, но усталую, выдохшуюся. – Голос вернётся. Как и чувства. Все, кроме, пожалуй, чувства направления. Его здесь ни у кого нет.

– Где… – наконец выдавил из себя Меридиан, и слово сорвалось, хлопнув по сырому воздуху. – Что это за место?

Старик покачал головой, и в его глазах мелькнула тень чего-то – то ли той самой горькой иронии, то ли воспоминания о той же боли, что сейчас грызла Меридиана.

– Место не имеет имени. Ты можешь называть его Чистилищем, Преддверием, Туманными Землями. Суть не меняется. – Он помолчал, глядя куда-то в туман над головой Меридиана, будто видел там что-то невидимое для новичка. – Это место для… недобитков. Для тех, чья смерть не была чистой. Для душ, сорвавшихся с крючка в самый последний миг. Или для тех, кого выдернули силой, как тебя.

Он снова посмотрел на Меридиана, и теперь в его взгляде была уже чистая, неразбавленная горечь знающего.

– А меня зовут Барден. Когда-то очень, очень давно я был правителем. Где-то. Теперь я просто… наблюдатель. И, судя по всему, – он вздохнул, – твой проводник в этот первый, самый страшный день. Добро пожаловать в конец всего, жрец. Постарайся не сойти с ума слишком быстро. Это здесь надоедает.

Глава 3: Деревня без названия

Боль была якорем. Меридиан цеплялся за неё, пока Барден вёл его по лабиринту пещер и каменных гротов. Каждый шаг отдавался огнём в колене, ушибленном при падении, и леденящей ломотой в том месте на шее, куда вошёл шип. Он шёл, почти не видя путь, сосредоточившись на спине впереди идущего старика, на его лохмотьях, не шелестевших даже на ходу.

Туман здесь был другим. Не белой, непроницаемой стеной «Плоти», а живой, дышащей субстанцией. Он клубился в проходах, цеплялся за выступы скал холодными, влажными прядями, скрывая то, что было дальше двух шагов. Иногда под ногами хлюпала вода – тёплая, маслянистая, отдававшая серой и чем-то металлическим. Иногда они пересекали поля странных грибов, пульсирующих мягким, призрачным светом: лиловым, ядовито-зелёным, тускло-голубым. Этот свет не рассеивал мрак, а лишь подчёркивал его бездонность, отбрасывая уродливые, пляшущие тени.

– Не трогай их, – предупредил Барден, не оборачиваясь, когда Меридиан потянулся к огромному, похожему на раскрытый зев, синему грибу. – Свет привлекает не только нас. И вкус у них… обманчив. Не смертелен, но мысли сделает вязкими, как эта жижа под ногами.

«Нас». Меридиан огляделся, впервые замечая их. Неясные силуэты, мелькающие в глубине тумана. Не один, как в первой пещере, а множество. Они не приближались. Они наблюдали. Чувство было таким же отчётливым, как взгляд хищника из зарослей. Туманники. Так их назвал Барден.

– Почему они не нападают? – прошептал Меридиан, чувствуя, как каждая мышца спины напряглась до боли.

– Потому что нас двое. Потому что эти – слабы. И потому что я здесь, – ответил Барден с той же усталой прямотой. – Они чувствуют… возраст. Новичка, полного страха и свежей боли, они разорвут. Старую душу, в которой почти не осталось ничего, что можно было бы съесть, кроме скуки… побаиваются. Пока.

«Съесть». Меридиан сглотнул. Его рука инстинктивно потянулась к шее, к месту укола. Что они едят?

– Не думай об этом, – сказал Барден, словно прочитав его мысли. – Думай о том, чтобы идти. Первое правило выживания здесь: движение – жизнь. Остановка – это либо сдача, либо приглашение.

Через некоторое время характер пещеры начал меняться. Стены каньона, по которому они шли, покрылись странными, похожими на лишайник наростами, испускавшими тусклое, желтоватое свечение. Барден остановился, с силой отломил кусок. Внутри ткань оказалась сочной и мясистой.

– Солнечный мох, – пояснил он, протягивая кусок Меридиану. – Не вкусно, но питательно. Растёт только там, где камень пропитан особой влагой. Его собирают.

Он говорил «собирают», а не «едят». Как будто речь шла о сельском хозяйстве, а не о выживании в аду.

Наконец стены расступились, открыв огромный, полузакрытый сводчатый проём. И здесь, впервые, Меридиан увидел признаки не просто присутствия, а сопротивления.

Перед входом в гигантскую пещеру горели огни. Не призрачное свечение грибов, а языки пламени в железных жаровнях, чадящих чёрным, едким дымом. И была стена. Грубая, уродливая, собранная из всего, что только можно было найти: обломков скал, ржавых металлических пластин, костей невообразимых размеров, скреплённых чем-то, похожим на застывшую смолу. В стене была дверь – тяжёлое, скрипучее сооружение из переплетённых, почерневших от времени рёбер и прутьев.

И у этой двери стояла стража.

Это была женщина-дворф. Но не такая, каких знал Меридиан – коренастых, крепких, с огнём жизни в глазах. Эта была худа, как щепка, её некогда могучая фигура высохла и согнулась. Её борода, когда-то гордость рода, была спутана в жгуты, местами вырвана клочьями. Она опиралась на копьё, наконечник которого был сделан из длинного, заточенного осколка чёрного, непрозрачного кристалла. Но когда она повернула голову, и свет огня упал на её лицо, Меридиан увидел не безумие. Он увидел яростную, выжженную дотла решимость. Глаза, впавшие в орбиты, горели холодным, параноидальным светом.

– Стой, – её голос был хриплым, как скрип несмазанных шестерён. – Кто идёт?

– Барден, – отозвался старик. – И новый. Ещё не совсем безумец.

Дворфийка медленно обвела Меридиана взглядом с ног до головы, задержавшись на его рогах, на потрёпанных, но всё ещё узнаваемых одеждах жреца, на бледной, покрытой холодным потом коже.

– Ещё один колдун, – выдохнула она, и в её голосе прозвучало отвращение. – Прекрасно. Как раз не хватало того, кто будет бубнить заклинания и привлекать всякую… – она не закончила, плюнув густой, тёмной слюной в пыль у своих ног. – Ладно. Проходи. Но если твои молитвы вызовут хоть одну тварь к нашим стенам, я сама выкину тебя обратно в Туман. Меня зовут Фриньольда. Запомни это. И запомни моё слово.

Она грубо толкнула тяжёлую дверь плечом. Скрип разорвал тишину. Меридиан шагнул внутрь, и его охватил шок.

Деревня без названия не была поселением. Это была раковая опухоль цивилизации, вцепившаяся когтями в скалу. Лачуги, нагромождённые друг на друга, были слеплены из всего: обломков кораблей с незнакомыми очертаниями, натянутых на каркасы кож, высушенных и сшитых гигантских внутренностей, пластин хитинового панциря, выдолбленных черепов существ, которых он не мог опознать. Узкие, грязные проходы-улицы вились между этими уродливыми строениями, наполняя воздух гремучей смесью запахов: дыма, варёного мяса неизвестного происхождения, гниющих отходов, пота, страха и глухого, всепроникающего отчаяния.

Но было и другое. На склонах внутренней пещеры, у самой стены, он увидел террасы. Узкие полоски чего-то, напоминающего почву, освещённые тусклыми, синеватыми кристаллами, вкопанными в землю. Там росли чахлые, бледные побеги, похожие на папоротники, и ползали жирные, слепые черви размером с руку.

– Фермы, – сказал Барден, следуя за его взглядом. – Черви – главный источник белка. Растут на грибном компосте и мхе. Не спрашивай, из чего делают компост.

И повсюду были они. Выжившие. Люди, эльфы, дворфы, тифлинги… и те, кого уже нельзя было отнести ни к одной расе. Существа с лишними конечностями, с кожей, покрытой чешуёй или наростами, с пустыми глазницами или, наоборот, с слишком большим количеством глаз. Они сидели у огней, что-то чинили, что-то жевали, молча смотрели в стену или в пространство перед собой. Их объединяло одно: взгляд. Взгляд загнанного, избитого зверя, который уже пережил худшее и теперь просто существует, механически цепляясь за каждый следующий вдох.

– Не жди от них гостеприимства, – сказал Барден, ведя его к центру лагеря, в горнило этого хаоса. – Каждый здесь – сам за себя. Но есть негласные правила. Делиться водой. Не воровать еду у других. И самое главное – никогда не открывать ворота ночью, что бы ты ни слышал снаружи. Ночь здесь принадлежит другим.

Они вышли на небольшую, относительно чистую площадку. И здесь царил иной хаос – хаос целенаправленного безумия. Это была мастерская. Вернее, то, во что превратилась мастерская, попав в руки гения на грани помешательства. Повсюду валялись шестерни, стеклянные колбы с дымящейся жидкостью, куски плоти туманников в солевых растворах, чертежи, начертанные прямо на камне углём. И в центре этого инфернального беспорядка, с раскаленным куском странного металла в механической руке (вторая рука ниже локтя была заменена на грубый, но функциональный протез с тремя разными захватами), стояла Баллистра. Она что-то приваривала к каркасу огромного, многоногого механизма, напоминающего стального паука, и её лицо, покрытое татуировками-чертежами и сажей, было искажено гримасой сосредоточенной ярости.

– Барден! – крикнула она, не отрывая взгляда от шва. – Притащил новичка? Мужчина? Женщина? Чем дышит? Мозги на месте или уже протухли?

– Жрец. С целой головой. Пока что, – ответил Барден, останавливаясь на почтительном расстоянии от летящих искр.

– Жрец? – Баллистра наконец подняла голову. Её глаза, цвета старой, закалённой стали, оценивающе пробежали по Меридиану. – Хм. Рога. Значит, не человек, хоть и похож. Одежды… качественные, магические нити. Значит, не нищий. Глаза… полны ужаса и вопросов. Значит, ещё не сдался. – Она кивнула, будто поставила диагноз. – Ты будешь полезен. Если, конечно, не начнёшь проповедовать. Здесь боги не ходят. Или ходят, но они – часть этого Тумана. А значит с ними лучше не встречаться.

– Я… не буду проповедовать, – хрипло сказал Меридиан. Голос всё ещё подводил его. – Моя богиня… она не слышит меня здесь.

В глазах Баллистры мелькнуло нечто похожее на удовлетворение.

– Разумное начало. Значит, можешь учиться. Видишь это? – она ткнула протезом-захватом в паучий каркас. – Сигнальная башня. Должна стрелять сгустками сконденсированного света. Приманивает туманников, как мотыльков на огонь, и жарит их. Теория гладкая. Практика… – она пнула конструкцию, та звякнула жалобно. – Не хватает стабильного источника энергии. Молитвы не предлагать.

В этот момент с другой стороны площади раздался звук – не крик, а низкое, предупреждающее рычание. Меридиан обернулся.

Через площадь, расталкивая толпу, проходил драконорождённый. Его чешуя, в сером свете пещеры, отливала тусклым серебром, покрытым царапинами и сколами. Он был огромен, широк в плечах, и каждый его шаг отдавался глухим стуком. За ним, почти растворяясь в его тени, шла… девушка.

Тифлинг. Но такая, какой Меридиан никогда не видел. Её кожа не была однородной. Она была пятнистой, как у ящерицы или дикой кошки – участки багровой, индиговой и пепельной кожи сливались в хаотичный, болезненно-красивый узор. Один из её изящных рогов был сломан пополам. Из-под рваной, грубой рубашки виднелись шрамы – не боевые, а хирургические, ровные, аккуратные, будто её кто-то вскрывал и сшивал обратно. Её глаза, золотисто-змеиные, метались по сторонам, полные такого животного, первобытного страха, что смотреть на неё было больно.

И в её руках, прижатых к груди, она несла что-то. Не оружие, не еду. Маленький, кривой обломок прозрачного кристалла, внутри которого мерцала тусклая, розоватая искорка. Она смотрела на него так, как будто это была единственная драгоценность в мире.

Драконорождённый вёл её к одной из более крепких лачуг, когда из-за угла вывалился на вид пьяный, опустившийся человек с пустыми, мутными глазами.

– Смотри-ка! Снова этот зверёк в нашем зверинце! – он захихикал, протягивая грязную руку, чтобы дотронуться до её пятнистой кожи.

Драконорождённый, которого Барден представил как Аскезана, даже не обернулся. Он просто двинул локтем назад. Удар был сокрушительным, точным и безжалостным. Человек отлетел в ближайшую стену, ударился головой и затих. Аскезан даже не замедлил шаг. Он провёл девушку внутрь лачуги и хлопнул дверью, отгородив её от мира.

– Кто это? – выдохнул Меридиан, не в силах отвести взгляд от закрытой двери.

– Кара, – ответил Барден, и в его голосе прозвучала нота чего-то, что могло быть сожалением или предостережением. – Прибыла не так давно. Тифлинг, да, но… не простой. Искусственная. Выведенная. Она не помнит, кем и зачем. Её магия… если это можно так назвать… хаотична. Неуправляема. Как и она сама. Аскезан за неё вписался с первого дня – считает её своим щитом. Говорит, чувствует в ней родственную душу дракона – такую же израненную, изгнанную и непонятую.

– А что у неё в руках? – спросил Меридиан.

– Хлам. Обломок. Нашла где-то. Зовёт его «неспящим цветком». Иногда шепчет ему что-то. – Барден пожал плечами. – У каждого здесь есть свой способ не сойти с ума окончательно. У неё – этот камешек.

Меридиан не мог отвести глаз. В этом месте всеобщего уродства и потери она казалась самым ярким, самым неправильным существом. Искусственная. Выведенная. Словно эхо чьих-то чудовищных экспериментов, выброшенное сюда, как отходы. И её «цветок» – такой же жалкий и ненужный, как и всё здесь.

– А тот? – кивнул он в сторону другой фигуры, сидевшей неподвижно на камне у самого дальнего края площади, у самого края света от костров. Человек в потрёпанных, но некогда великолепных латах, с гербом, стёршимся до неузнаваемости. Он не двигался. Он просто смотрел в туман за стеной, и его спина, прямая, как клинок, казалось, была единственной твёрдой вещью во всём этом аду.

– Мордекайзер, – сказал Барден тише. – Был паладином. Его бог для него здесь тоже умер. Или отвернулся. Он всё ещё ищет, кому служить. Пока служит этой стене. И своей чести, какой она у него осталась. Опасный союзник. Опаснее многих врагов, потому что его моральный компас сломан, но стрелка всё ещё дёргается. И когда она указывает на тебя… лучше не стоять на пути.

Баллистра, вернувшись к своему пауку, бросила через плечо:

– Вот и вся наша счастливая семья, новичок. Добро пожаловать в ад, где нет ни дьявола, ни надежды. Только мы, туман и медленное гниение. Если хочешь есть – работай. Если хочешь выжить – забудь, кем ты был.

Меридиан стоял посреди площади, слушая скрежет инструментов Баллистры, тихий, бессмысленный напев слепого эльфа где-то в переулке и далёкий, тоскливый вой ветра, завывающего в расщелинах за стеной.

Он посмотрел на свои руки. Руки жреца, которые только вчера излучали целительный свет. Теперь они были просто грязными, дрожащими конечностями. Он посмотрел на дверь, за которой скрывалась испуганная, чужая тифлинг с её жалким «цветком». Он посмотрел на неподвижную, статую-подобную спину Мордекайзера.

Забудь, кто ты был.

Его мир рухнул. Его вера молчала, заглушенная этим всепроникающим гулом Тумана. Но внутри, под слоем ужаса и отчаяния, тлела одна-единственная, раскалённая докрасна точка. Желание вернуться. К Арисе. К солнцу, пусть и бледному. К запаху книг и ладана. К её смеху. К её прикосновению, которое он так и не почувствовал в последний миг.

Это желание было не мечтой. Оно было пунктом назначения. Единственным светом в абсолютной тьме.

Он медленно разжал кулаки. Поднял голову. Взгляд его, ещё полный шока, начал фокусироваться. Он окинул взглядом лагерь, его жалкие defenses, его обитателей – не как собрание несчастных, а как ресурс. Как переменные в уравнении, которое ему предстояло решить.

Он не забудет. Он найдёт способ. Любой способ.

Барден наблюдал за ним. Он видел, как меняется взгляд новичка. От животного страха – к осознанию, от осознания – к холодной, расчётливой решимости. Старик вздохнул, и в его древних, усталых глазах отразилась бездна печали. Он видел это слишком много раз. Первый шаг к спасению всегда выглядел именно так.