Пока ещё жив

Он рванул на себя сплетение стеблей, открывая узкую щель в кладке — чёрную пасть, забытую богом и людьми. В ту же секунду из подклета донёсся звериный рёв. Адепты, потушив пожар, вернулись. Их вой, полный ярости и бессилия, ударил в спины беглецов, заставляя женщину вздрогнуть.

— Быстрее! — Пётр подтолкнул её в темноту. Ход оказался тесным и влажным, плечи идущих скользили по шершавому камню, цеплялись за корни, торчащие из стен. Воздух тянул плесенью и холодом. Но вскоре впереди забрезжил слабый, сизый свет. Лаз вывел их в заболоченный овраг, где густой кустарник сомкнулся над головами тяжёлым зелёным шатром. Словно сама природа укрывала беглецов, пряча их от чужого глаза. Здесь, в сплетении ветвей и тумана, они наконец смогли перевести дух, пока над болотами разносились крики погони. Вой у часовни захлебнулся в густом тумане, оставшись где-то за спиной, словно отголосок иного, проклятого мира. Земля под ногами пахла болотными травами и сырой глиной. Они выбрались на твёрдую почву леса по другую сторону от топи. Полная луна, выплыв из-за туч, залила дорогу холодным серебром и осветила беглецам путь. Наконец можно было дать волю чувствам: жена Викентия и Лиза плакали, но это были слёзы облегчения. Викентий прижимал к груди то одну, то другую, не пытаясь сдерживать слёз.

Пётр вёл семью обходными тропами. Предложил укрыться у него, поскольку возвращаться домой им было слишком опасно. Только здесь, в его старой избе на краю Ольховки, под защитой его незримого щита, они могли выспаться без страха. Добрались за полночь, едва переставляя ноги. Запах сухой мяты и свежего хлеба, тянувший из горницы, усыпил Лизу. Умяв ломоть с хрустящей корочкой, она ушла к матери в соседнюю комнату и забылась глубоким сном. Свет одинокой свечи качался на стене, словно тихая волна, и, глядя на это зыбкое пламя, Пётр чувствовал, как внутри кристаллизуется новая сила.

2

Пётр и Викентий сидели у стола, вполголоса перебирая события ночи. Свеча оплывала, бросая на бревенчатые стены длинные, ломаные тени.

— Там, у алтаря, я видел знак, — Пётр прикрыл глаза, восстанавливая в памяти уродливый

символ. — Перевёрнутая спираль, похожая на воронку, втягивающую свет.

— Нарисовать сможешь?

Пётр принёс карандаш, наклонился над бумагой. Графит со скрипом вгрызался в бумагу, выводя ломаную линию.

— Примерно так. Тебе это о чём-то говорит?

Викентий изменился в лице. В его взгляде проступило не удивление, а тяжёлое, почти осязаемое узнавание.

— Ещё бы, — выдохнул он. — Более чем. — Он постучал пальцем по рисунку.

— Этот знак я видел в управе. На бумагах писаря. На печатях купеческих контор. На медных жетонах, которыми обменщики помечают крупные сделки.

Он поднял взгляд:

— Ты понимаешь, что это значит, Пётр? Это не просто кучка безумцев в рясах. Это спрут. У них свои люди в судах и казначействах. Те, кто правит губернией, не носят капюшонов — они носят мундиры и ордена.

— Ты что-то о них знаешь? — спросил Пётр.

— Ну как тебе сказать... На безумцев не похожи. Но слишком много нитей сходится в один узел. Дела о пропавших людях тонут в бумагах на одном и том же столе — у волостного старосты. А писарь ставит этот знак на указы будто так и надо. Но есть и поинтересней новости: из народа.

Викентий хлебнул остывшего взвара и придвинулся ближе к Петру:

— Соседка моя, Прасковья, баба не из пугливых, а тут едва рассудок не потеряла. Вышла ночью во двор, приспичило ей... Глядит — ведут Ваньку-сироту, пацана соседского. Двое в капюшонах, с факелами. Прасковья в крапиву вжалась, дыхание затаила. А когда мимо шли, пламя лицо одного осветило. И кто, думаешь? Писарь наш, из управы! А рядом и староста семенил.

Репортёр тяжело вздохнул:

— Рассказала она куме по секрету, та — другой, и понеслось «от уха к уху». Так и до моей

жены долетело. Я поначалу не относился к этому серьёзно. Мало ли что может ночью показаться бабке. А теперь, после символа, который ты описал, всё сходится.

— Ясно... Выходит, тень куда длиннее, чем мы думали. — Пётр глухо уронил кулак на стол. — Значит, часовня на болотах — лишь прикрытие, ширма для их обрядов. Настоящее логово там, где печать с этим знаком открывает любые двери, то есть в управе.

Они переглянулись.

— Это же власть, Пётр! — Викентий в отчаянии провёл ладонью по волосам. — В голове не укладывается... И одним газетным пером эту стену не прошибить. Нужны живые голоса. Свидетели, что ли. Тогда и редактор не отвертится.

— Соберём, — спокойно и решительно сказал Пётр. — Но сперва укрой своих. Есть надёжное место или останетесь пока у меня?

— Есть, Пётр, спасибо. Отвезу их к матери, в Ветлу. Деревенька глухая, неприметная. А как укрою — вернусь. Принесу имена пропавших, даты, записи о печатях. Всё, что успел... Каждое лыко в строку ляжет.

— Приноси, — сказал Пётр. — Сложим осколки в один узор. Каждое слово сейчас — на вес золота.

Свеча трепетнула и погасла, оставив их в густых предрассветных сумерках.

— Спасибо, — голос Викентия дрогнул. — За всё, Пётр. Ты удивительный.

— Не за что, — скромно ответил тот. — Это мой путь. Другого мне не дано.

На рассвете Пётр вышел проводить гостей. Он смотрел, как подвода Светлова растворяется в утреннем тумане, и чувствовал, как холодный воздух Ольховки наливается незримой угрозой. Семья репортёра была спасена, но в чреве «Чёрных капюшонов» оставалось много других. Битва только начиналась. А в управе теперь знали — у них появился смертельный враг, который видит сквозь сукно мундиров.

Неделя пролетела в лихорадочном сборе свидетельств. Голоса спасённых Петром, крики

матерей, чьи дети сгинули в лесах, покаяния беглецов — всё это Викентий бережно вплетал в канву своего расследования. Жалобы и прошения, скреплённые подписями свидетелей, легли на стол судебного следователя, который ещё не успел продать совесть за купеческое золото. Процесс со скрипом, но тронулся. Почти одновременно губернию встряхнул свежий номер «Маяка». Статья Викентия Светлова под хлёстким заголовком «Закулисные тени» полыхнула, как искра в сухой соломе. Редактор на сей раз не посмел замять дело: когда в судебной палате уже заведены тома, молчание пахнет каторгой. Газету зачитывали до дыр в трактирах, передавали из рук в руки на ярмарках, обсуждали шёпотом в лавках. В каждом доме теперь говорили не только о странных исчезновениях, но и о тех, кто стоял за ними.

Имя Петра Зорина зазвучало по всему уезду. Для народа он стал заступником, вырвавшим ключ к истине из рук палачей. Для «хозяев жизни» — смертельной угрозой, способной обрушить веками выстроенный уклад. В уездных канцеляриях и холёных купеческих гостиных воцарилось смятение.

Волостной староста теперь часами сидел запершись, в исступлении пересчитывая ассигнации и торопливо сжигая в печи бумаги, на которых ещё вчера красовалась перевёрнутая спираль. Тень от «Капюшонов» начала съёживаться под светом правды, но раненый зверь, как известно, опасен вдвойне. Купцы обменивались лихорадочными взглядами — их золотая империя зашаталась, лишившись прочного фундамента. Писарь, чьё имя Викентий вынес на первую полосу, и вовсе канул в бездну, не дожидаясь своего ареста.

— Нужно уходить в тень, — глухо произнёс один из них на тайном собрании. — Переждать, пока пыль уляжется. Иначе — кандалы.

Организация сворачивалась, как ядовитая змея в норе. Но в этой зыбкой тишине крепла чёрная, выжженная злоба. Пётр Зорин стал для волости личным проклятием. Он чувствовал это всей кожей: на нём задерживались злобные взгляды, каждый куст на окраине Ольховки теперь дышал угрозой, скрип калитки казался взведённым курком. А из-за тёмных углов

велась слежка. Пётр понимал: победа над злом была лишь началом борьбы. Тьма никуда не исчезла — она затаилась, готовя смертельный бросок.

Тени в капюшонах напали глухой ночью — навалились бесшумно, сдавили горло, стянули запястья грубой бечевой. Хриплый шёпот, удар в висок, скрип телеги... Петра вывезли к обрыву, где река бурлила чёрным свинцом. Молча его швырнули в ледяную пучину. Вода сомкнулась над головой, обжигая холодом. Но когда лёгкие уже не выдерживали без воздуха, мрак взорвался жемчужным сиянием. Время застыло, превратившись в густой янтарь. Сквозь толщу потока Пётр ощутил присутствие Старца — сияние его мантии пронзало бездну.

— Твой путь здесь завершён, Пётр, — голос Посланника вибрировал в самой воде. — Ты сорвал печати и оставил в людской памяти след, который не смыть векам. Но твоя главная битва — впереди. Срок настал. Пора домой.

Глава 5

Порог большой игры

Свет завихрился вокруг Петра, окутав его с головы до ног... Перед мысленным взором промелькнули, как кадры из фильма, сцены прошлого: прозревший слепец, спасённая Марфа, объявленная ведьмой, жена и дочь репортёра, вырванные из лап тёмных адептов, сотни людей, избавленные от недугов. В ушах всё ещё стоял яростный вопль культистов и треск пожара в часовне — там, где жизнь пахла дымом и кровью. И наконец разоблачающая статья Викентия Светлова. В голове вибрировали звериный рёв теряющих власть «Чёрных капюшонов» и ледяной плеск реки. И низкий бархат голоса Старца, вещающего о возвращении домой. Реальность взорвалась для Петра ослепительной вспышкой.

Открыв глаза, он увидел себя на берегу того самого озера, где начиналось путешествие в прошлое. Молча и умиротворённо слушал, как ветер гладит тихую воду, напевая ей свою протяжную песню. Небо, затянутое тяжёлыми свинцовыми тучами, низко висело над водой. В наэлектризованном воздухе пахло озоном и близкой грозой. Дары, полученные здесь Петром, больше не были «подарком» — они стали его неотъемлемой частью частью, требуя иного масштаба. Просушив одежду и бросив прощальный взгляд на озеро, он двинулся домой в Ольховку, где он прожил семь лет после страшной утраты жены и дочери. Туда, откуда, после вещего сна, начался его новый путь.

Ольховка встретила Петра привычным скрипом калиток и лаем дворовых собак. Проходя мимо домов, он встречал знакомые лица людей, успевших соскучиться по своему доктору за время его отсутствия. Они улыбались тёпло и по-свойски. Пётр отвечал им кивком и улыбкой. Но внутри уже принял решение.

Утром он простился с домом, оставшимся в наследство от родителей. Собрал немногочисленные пожитки и направился к выходу. У порога задержался... Провёл ладонью по старым косякам, вспомнив тихие вечера, молитвы, любовь, горечь утраты и долгие годы одиночества. Вздохнув, он с сухим щелчком закрыл калитку и обошёл всех, кто был ему дорог. Бабка Аграфена перекрестила на дорогу, мальчишки, облепившие забор, помахали руками. Соседский пёс, старый друг, вильнул хвостом и в последний раз лизнул руку Петра, когда тот трепал его за пышную шевелюру. В гараже ждал старый седан — верный помощник, на котором доктор Зорин все эти годы объезжал окрестные сёла, врачуя тех, кто не мог добраться до города. Мотор отозвался хриплым, простуженным рокотом, постепенно переходя в уверенный гул. Пётр выехал на трассу, навстречу своей судьбе, возвращаясь в город, покинутый семь лет назад.

К полудню просторная городская квартира Петра впустила его в застывшую пыльную тишину. Здесь они жили счастливо с женой и дочкой, пока автокатастрофа не унесла их жизни... Он не мог себе простить, что, спасая чужие жизни, он проворонил в это самое время жизнь своих близких. Жена не справилась с управлением на скользкой дороге, и они обе погибли. А Пётр обрёк себя на отшельничество, вернувшись в Ольховку.

Всё здесь оставалось прежним: брошенная на тумбочку заколка жены, недочитанная книжка дочери. Но боль больше не парализовала его. Пётр вошёл внутрь уже не с прежней болью в сердце, а с обретённой внутренней опорой и силой. Впервые за семь лет пришло осознание: это не возврат в прошлое — это возврат к себе. На следующий день он предпринял шаги по восстановлению частной врачебной практики. Через несколько дней вход в отдельный кабинет со двора снова ожил. Часть пациентов помнила своего врача по прежним временам, другие приходили по рекомендациям. Работы с каждым днём становилось всё больше. Чтобы не утонуть в людском потоке, пришлось ограничивать приём. В один из вечеров, в тишине кабинета, просматривая за чашкой чая свежий номер газеты, Петру бросилась в глаза статья с хлёстким заголовком «Город теней: куда уходят живые?». Автор Анна Журавлёва писала о таинственных исчезновениях, которые она связывала с невидимой сетью, опутавшей город. Люди исчезали бесследно — ни записей, ни свидетелей. Местные власти, со слов журналистки, предпочитали молчать. Её слова били наотмашь. Пётр коснулся типографской краски и закрыл глаза. От бумаги потянуло тем самым знакомым холодом, который он чувствовал в подклете часовни столетие назад.

Он нашёл журналистку в городском архиве. Среди бесконечных стеллажей, под конусом тусклой лампы, Анна Журавлёва яростно сражалась с вырезками из старых газет и пожелтевшими от времени фотографиями, изучая старые документы. Она была похожа на натянутую струну — резкие движения, упрямый взгляд. На мгновение пространство вокруг журналистки подёрнулось маревом, свет лампы дрогнул, и Пётр замер в тени стеллажа: вместо взрослой женщины он увидел полупрозрачный силуэт девочки с похожими чертами. Восьмилетняя Лиза, которую он выносил из горящего подвала культистов, чувствуя, как её слабая рука вцепилась в его плечо. Вибрация ауры... Та же самая «серебряная нить» пульсировала в Анне, связывая прошлое и настоящее в один узел. От волнения он сглотнул воздух и, чтобы как-то начать разговор, негромко произнёс:

— Вы не там ищете ответы, Анна.

Журналистка вздрогнула, захлопнув папку. Она не заметила, как у стола оказался мужчина средних лет с ясным, проницательным взглядом. Моментально сработала профессиональная защита. Привыкшая работать в одиночку, она слишком часто сталкивалась с опасностью и потому насторожилась. Если за её спиной кто-то вырастал, то это были либо враги, либо те, кто хочет купить молчание. В её остром и недоверчивом взгляде Пётр прочитал готовность к атаке.

— А Вы, судя по всему, знаете больше, чем говорите, и любите эффектные появления. Кто Вы? И откуда Вам известно моё имя? — Она смерила его подозрительным взглядом с головы до ног, не сводя с него настороженного взгляда. Рука автоматически потянулась к сумке — то ли за диктофоном, то ли за газовым баллончиком. Пётр заметил это движение. Вместо объяснений и оправданий он достал из внутреннего кармана кожаный кисет со снимком, который подарил ему Викентий после публикации статьи о нём. Молча вынул фото и положил на стол перед Анной. Снимок лишь слегка пошёл пятнами по краям, но хорошо сохранился.

Анна застыла. На пожелтевшем картоне был запечатлён мужчина, как две капли воды похожий на стоящего рядом. Тот же разворот плеч, тот же пронзительный взгляд, та же упрямая складка у губ. Она переводила глаза с живого лица на бумажное, чувствуя, как по спине ползёт ледяной холод. Её пальцы, привыкшие к старинной бумаге, осторожно коснулись краёв и шероховатой поверхности.

— Альбумин... — прошептала она, и голос её дрогнул. — Настоящий отпечаток конца XIX века. Фактура, запах... это не подделка.

Она подняла глаза, в которых подозрение сменилось тихим ужасом.

Пётр смотрел на неё с печальным узнаванием. Он видел, как страх борется в ней с генами Викентия, и знал: она не просто похожа на прадеда. Она — продолжение той жизни, за которую он заплатил своим покоем.

— Этому снимку больше ста лет, — убеждала не то себя, не то его Анна. — Я видела его в архивах... В деле об опасной секте. Там упоминался целитель... Пётр Зорин. Кто вы ему? Правнук? Или сумасшедший двойник?

— Меня зовут Пётр Зорин, — произнёс Пётр так спокойно и просто, что тишина в архиве стала оглушительной.

Анна резко отпрянула, стул со скрежетом полоснул по полу. Она смотрела на него как на

ожившее привидение, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть крупицу лжи.

— Вы хотите сказать... — она запнулась, с трудом глотая воздух, — что на этом фото Вы?

— Собственной персоной.

— Но это же безумие. Это невозможно!

— Это длинная история, Анна. Я обязательно расскажу Вам о ней, но позже. Сейчас важнее другое: Вы ищете корни тайной организации, которая опутала своими щупальцами город. Мне есть что Вам рассказать. Но... понимаете ли Вы, что вцепились в хвост змеи, чья голова прячется в самых высоких кабинетах?

— Я криминальный журналист, — Анна вскинула подбородок, и в её глазах мелькнул холодный блеск. — Опасность — часть моей работы.

— Вы идёте по моим следам, Анна. — В круге света от настольной лампы его лицо казалось высеченным из камня. — Та организация, о которой Вы пишете, — это не новые фанатики: старая змея, сменившая кожу. Просто научилась носить дорогие костюмы вместо ряс. Но кровь на их руках всё та же. Могу рассказать подробно обо всём, что знаю, если хотите.

— Непременно расскажите, Пётр. Хочу услышать всё. Я столько часов провожу в архиве, перебираю старые документы, снимки, пытаясь найти хоть что-то, что пролило бы свет на происходящее. И вдруг — живой свидетель!

Анна осеклась. Замолчала, закусив губу.

— Живой свидетель из XIX века, — повторила она, и в её голосе смешались ирония и страх. — Знаете, звучит как дешёвый розыгрыш. Если бы не этот снимок... Но он никак не мог оказаться у частного лица. Его невозможно просто так «найти», а тем более приобрести. И потом... эта поразительная схожесть. Крыша едет, ей-богу!

Пётр молчал, давая ей время переварить информацию. В Анне же упорно боролись противоречивые чувства. Она вдруг прищурилась, вглядываясь в его лицо:

— А может, Вы — их человек? Красивый трюк, чтобы сбить меня со следа и разрушить репутацию, выставив сумасшедшей? Одного Вашего слова в моей статье хватит, чтобы меня навсегда вышвырнули из профессии.

— Тогда предлагаю продолжить нашу беседу в другом месте, — предложил Пётр. — За чашкой кофе, например. Нам предстоит долгий разговор, Анна, из которого Вы узнаете, кто я такой. Я здесь, чтобы помочь Вам. В одиночку Вам не справиться.

Анна не спешила убирать руку со снимка.

— В тех же архивах, рядом с делом о секте, которая похищала людей, я нашла две статьи Викентия Светлова. Одна — о целителе, который возвращал зрение. Вторая... — она запнулась, глядя ему в глаза. — Вторая о том, что этот целитель бесследно исчез. Растворился в воздухе прямо из рук палачей.

Она снова перевела взгляд на фото, потом на Петра.

— Вы хотите сказать... что тот, кого оплакивал Светлов сто лет назад, это Вы?

— Я, Анна. Для них я исчез, потому что моё время — здесь. Там я был лишь гостем. — Пётр мягко улыбнулся, и эта улыбка на мгновение стёрла суровость его лица. — Моя работа там закончена. Я вернулся домой, чтобы продолжить её в наше время.

Видя, что Анна ничего не знает о своих корнях, Пётр решил пока не шокировать её тем, что только что ему открылось о ней.

Анна глубоко вздохнула, откинувшись на спинку стула. Ирония в её взгляде всё ещё боролась с потрясением.

— Очень любопытно! На фантазёра и сумасшедшего Вы не похожи. Я доверяю своей интуиции, а она мне подсказывает, что Вы не лжёте. Но как такое возможно... Если Вы и правда «тот самый» Зорин, то Вы для меня — оживший первоисточник. Самый невероятный свидетель в истории журналистики.

Она решительно захлопнула архивную папку и поднялась.

— Идёмте пить кофе, Пётр. Но предупреждаю: я буду задавать очень много вопросов.

— Я с удовольствием Вам на них отвечу, Анна. Если хотите подальше от лишних ушей, лучше ко мне, — Пётр посмотрел ей прямо в глаза. — Там безопаснее.

Ей, успевшей пройти через немало жизненных передряг, внутреннее чутьё шептало: этому человеку можно верить. В квартире Петра пахло старым деревом и крепким чаем. Свет лампы дрожал на стенах, отсекая маленький мир Петра от ночного города. Анна и Пётр просидели до глубокой ночи за доверительной беседой.

— Вас мучает вопрос, как я оказался в XIX веке? — Пётр поставил чашку на блюдце. — Всё дело в Наставнике. Не ищите его имени в базах данных, Анна. Он — из тех, кто стоит за кулисами самой истории. Наделён полномочиями и возможностями, недоступными обычным людям — в том числе способностью перемещаться в пространстве и переносить других между временами. Это не чудо. Это знание и власть, которые даются немногим. Анна скептически прищурилась, грея руки о чашку.

— Звучит как сценарий из Голливуда, Пётр. Путешествия во времени?

— Время — не прямая линия, Анна. Это океан. Прошлое и будущее шумят в нём одновременно, просто мы заперты в своей крохотной лодке «настоящего» и не видим берегов. Мой Наставник умеет направлять эти течения. Для него перебросить человека через столетие — не чудо, а расчёт. Меня отправили туда, чтобы я прошёл школу боли и научился видеть врага в лицо. Это было необходимо для того, чтобы здесь, в нашем времени, я не промахнулся.

Пётр сделал глоток остывшего чая. Лампа мягко подсвечивала его лицо, и в этом тёплом свете в складках губ проступила затаённая печаль.

— В XIX век меня отправили не закатами любоваться, Анна. Это был полигон. Я учился владеть своим даром: исцелять раны и видеть ложь прежде, чем она сорвётся с чьих-то губ. Это была школа выживания. Те следы, что Вы нашли в архивах, — шрамы от моих первых столкновений с Тьмой.

Анна молчала, не сводя с него глаз. Её диктофон лежал на столе, но она не решалась его включить — боялась спугнуть этот момент пугающей искренности.

Он продолжил:

— Внутреннее знание говорит мне: те, кому Вы объявили войну в своей статье, — это всё та же организация.

Пётр понизил голос и продолжил:

— Сто лет назад я лишь прищемил змее хвост в Ветловской управе. За это оккультный орден вырос и окреп, сменив чёрные рясы на дорогие костюмы. И сегодня он держит город за горло, превращая людей в расходный материал. То, что Вы видите здесь, — лишь одно щупальце огромной гидры.

Он тяжело посмотрел на собеседницу.

— Отсекая их по одному, мы рано или поздно доберёмся до головы. Но помните: гидра не

любит, когда ей мешают обедать.

— Одной Вам не выстоять, Анна. Расклад сил не тот. Я прислан, чтобы стать Вашим щитом.

— Значит, шанс всё-таки есть? — в её голосе, обычно резком и уверенном, прорезалась тонкая нить надежды.

— Есть, — Пётр кивнул. — Но теперь цена ошибки — жизнь. С этой секунды каждый наш шаг должен быть просчитан.

Слова Петра падали в тишину квартиры, как тяжёлые камни, и Анна чувствовала, как разорванное полотно её расследования наконец стягивается в единую, пугающую картину. Она заговорила — быстро, выплёскивая накопленную горечь. Рассказала о стене молчания во властных структурах, о ночных звонках с угрозами, от которых стыла кровь, и о том, как город превратился для неё в минное поле.

— Они подорвали мою машину прямо на стоянке, Пётр, — Анна сжала кулаки. — Спасла случайность: задержалась у подруги всего на три минуты. Когда вышла — на месте моего «Форда» ревел огненный шар. А полиция? Следователь даже глаз не поднял. Списал на «самовозгорание из-за неисправности проводки». У машины, которая месяц назад сошла с техосмотра! Они даже не пытались лгать убедительно. Просто дали понять: в следующий раз ты будешь внутри.

Опираясь на опыт прошлого, Пётр ясно понимал: тайная организация, сумевшая ловко приспособиться к современным условиям, лишь скрывала за новой маской древний культ. — Они преследуют Вас... потому что хотят заставить замолчать. Но я помогу Вам довести это дело до конца.

Он рассказал о важных деталях, способных приблизить их к разгадке тайн, которые некогда открыл сам. Рассказал об эпизоде случившемся в XIX веке, когда тёмные силы под видом «народной расправы» пытались избавиться от Марфы, объявив её ведьмой лишь потому, что она была хранительницей опасных знаний и обладала необычным даром. Сорвав тогда их коварный замысел, Пётр навлёк на себя гнев покровителей тьмы — и стал для них опасной помехой.

Он посмотрел в тёмное окно. Там, за стеклом, город дышал миллионами огней, но за этим светом он видел и ту самую тьму, которую выжигал сто лет назад.

Анна сидела в кресле, кутаясь в плед. Её лицо, обычно решительное, в искажённом свете свечи казалось хрупким и бледным.

— Значит, это не просто коррупция в администрации? — прошептала она. — Это... культ?

— Это спрут, Анна. Тогда они были в капюшонах, теперь — в дорогих галстуках. Но корни всё те же. Мы заставим их выйти на свет.

— Однако засиделась я. Пора и честь знать, — Анна выбралась из кресла. — Завтра продолжим наш разговор, Пётр?

Пётр посмотрел в окно. По стеклу уже хлестал дождь, заглушая звуки подъезда и суету улиц. За его плотной завесой почти исчезли огни ночного города.