Полная версия
Гуси-лебеди
Мои родители работают в банке. Папа что-то делает с компами, мама что-то делает с людьми, то есть с клиентами. Интересно, они про меня тоже так думают? «Что-то делает с тетрадками в школе»? Нет, мы нормальные. Даже лучше – мы с родителями дружим и жизнью друг друга интересуемся. Просто рассказывать про школу или работу скучно, особенно когда там все в порядке и лично ты ничего необычного не делаешь. Между прочим, единственная творческая единица в нашей семье – это я. Не то чтобы я хвастаюсь, но все-таки приятно… Мне кажется, я всегда, чуть ли не с рождения, сочиняла всякое – сказки там, истории разные. Мама сначала удивлялась и даже беспокоилась, а потом начала радоваться. А папа сразу обрадовался. «Другие дети ноют: расскажи сказку, расскажи сказку, а наша сама кому хошь расскажет», – смеялся он. Я и друзьям рассказывала, и одноклассникам. Всем нравилось. А потом я сочинила первое стихотворение. Тоже сказку, но в рифму. И понеслось.
Иногда во мне появляются слова. А иногда – нет. Это сложный процесс – творчество. Я и сама еще не очень во всем этом разобралась. Но когда слова появляются – это такое чувство, такое чувство… В общем, радость! Понимаете? Каждый раз кажется, что ты можешь взять и сотворить собственный мир. Уже творишь! Даже если на выходе появляется крошечное стихотворение. Даже если это стихотворение про Кирилла М.
В конце концов Кирилл в моей голове когда-нибудь растворится, а стихотворение, посвященное ему, останется. Оно уже кому-то понравилось – красивый диплом висит в золотой рамочке над моим столом. Значит, все было не зря. Может быть, этот Кирилл вообще на свет появился только для того, чтобы я в него втрескалась и стихотворение написала? Хм, а это мысль!
Как только я написала первое стихотворение, я поняла главное: слова нужно беречь. Это ведь так здорово, когда получается передать свою мысль всего в нескольких строчках. Писать рассказы мне тут же разонравилось – слишком много букв. А недописанный фантастическо-героическо-любовный роман про привидений, который я начала еще в третьем классе, теперь казался мне чем-то совершенно ужасным.
Столько драгоценных слов впустую! А Кристине Александровне, Варькиной маме, – норм… Всю жизнь пишет эти свои громадные книги этой своей прозой… Вот! Вот в чем разница между ней и мной! Как все-таки здорово, что мы с Варькиной мамой совершенно непохожи! Уф!
Глава третья,
в которой признаются в любви (или нет)
АняВ маленьком городе это особенно остро чувствуешь – желание быть не таким, как все, желание выделяться. А у нас маленький город. С двух сторон его обступает лес. Еще с одной стороны тянется железная дорога, по ней можно уехать в Москву, ну или наоборот – куда-то далеко-далеко от Москвы – смотря в какую сторону едешь. Четвертой «стеной» городу служит аэропорт. Не сразу аэропорт, конечно. Просто на севере пейзаж постепенно сереет, словно из него начинают вымываться все краски. Дома сначала становятся все выше и выше, а потом резко сменяются такими же длинными (только по горизонтали) складскими помещениями и ангарами. А дальше я никогда не ездила. Дальше – как раз аэропорт. Наверное, там красиво взлетают огромные белоснежные самолеты. Надо как-нибудь съездить и посмотреть… Но я все никак не могу найти свободный день. И даже месяц. Например, этой весной, с марта по май, я была очень занята: любила Кирилла М. Это занятие отнимало все мое время. Хорошо еще, что Кирилла можно было любить, не отрываясь от учебы. А то я и школу бросить могла. Но как раз школу нельзя было бросать ни в коем случае – именно там я видела Его. Прямо в собственном классе. Через три парты, чуть наискосок. Мы с Варькой сидим ближе к окну за последней партой, а Кирилл – ближе к входной двери – за первой. Смотреть очень удобно. Было.
Все ведь должно было сложиться совсем по-другому! Кирилл М… Он такой… Он лучше всех. Я – понятное дело – тоже. Это все знают. У нас просто не было вариантов. Ни единого! Мне даже нравилось, что я заметила его первой, нравилось смотреть на него и немножко страдать. Ну так, не серьезно. Потому что я понимала: скорее всего, когда я отворачиваюсь, он на меня тоже смотрит и страдает. Романтика… И вдруг я увидела – правда смотрит. И явно страдает. По крайней мере, вздыхает, хмурится и даже карандаш грызет. Совсем, кстати, не романтично. Как голодный хомяк.
А потом был этот урок литературы. Точнее, перемена после него… На самой литературе ничего интересного не происходило. Ну кроме наших разговоров с учительницей. Она у нас классная. Точнее, не так. Классная у нас – Юлечка – Юлия Анатольевна, но она как раз совсем не классная. В общем, сложно все. Юлия Анатольевна – историчка, а еще она вроде как за нас отвечает теперь. Она в школе новенькая, это у нее первое классное руководство, поэтому она очень переживает и пытается «быть с нами на одной волне», что бы это ни значило. Вообще-то Юлечка – ничего, молодая, не вредная, но слишком уж старается. Из-за этого за нее все время немного стыдно.
А вот Ольга Евгеньевна, наша литераторша, – огонь. Классного руководства у нее нет. Она вообще детей не любит. Мы с Варькой тоже, поэтому Ольга Евгеньевна нам нравится. Конечно, не только поэтому. Она, в принципе, честная и очень смешная.
Вот, например, она честно говорит, что мы с Варькой тоже дети, и даже морщится. А мы смеемся. Ну конечно. «Дети» – в тринадцать-то лет! К тому же если бы она правда нас не любила, не разговаривала бы с нами на уроках и после них. Или разговаривала, как Юлия Анатольевна, – специальным голосом и специальными словами «для детей». Так, кстати, не только Юлия Анатольевна умеет, другие учителя, и даже родители, тоже пытаются. «Модные» словечки, снисходительная и одновременно заискивающая интонация. Как будто очень хотят тебе понравиться и очень тебя боятся. Как большую незнакомую собаку. Учат их этому, что ли? Интересно, кто и где? Ну не может быть такого, чтобы совершенно разные люди «хором» говорили и делали одну и ту же фигню? Но они говорят и делают…
Вот, например, Керемет.
Керемет пишет: «Чё-как?» Прямо так, с дефисом. Так уже сто лет никто не разговаривает. Но я вежливо отвечаю, что все у меня нормально, последний звонок вот скоро. Как у него дела – не интересуюсь. Мне неловко как-то. Я ведь его и не знаю совсем. Неприлично как-то интересоваться делами совершенно незнакомого человека. Или неприлично не интересоваться? Не понимаю. Я запуталась. Варька говорит, чтобы я вообще ему не отвечала и заблокировала на всякий случай. Мало ли кто это. Но так я тоже не могу. Нет, я не дурочка и знаю, что с посторонними людьми в Интернете разговаривать нельзя. Но… Дело в том… В общем, поначалу я думала, что он не посторонний. Так получилось. Я думала, что это Кирилл. Кирилл М., ага. Он же не просто «М», а Метёлкин. Вот я и решила… Я тогда вообще только о нем думала. И он на меня так смотрел, так смотрел. Но молчал. Вздыхал только. И карандаш грыз. А потом во «ВКонтакте» мне этот Керемет написал. Ну я и решила, что со своего аккаунта Кирилл писать стесняется, а с этого, типа «ненастоящего», – норм. Я ему сразу ответила! Мы два дня обо всем на свете трепались. О музыке, о фильмах, о стихах даже. А в школе Кирилл опять молчал, смотрел и вздыхал. Разве что карандаш дел куда-то, доел наверное. Но я-то уже знала и улыбалась ему. Загадочно так, со значением. Как дура.
В общем, где-то через неделю мне эта двойная игра надоела, я набралась смелости и подошла к Кириллу в коридоре – прямо на большой перемене. Сказала: «Спасибо за видосик с котиками». А он на меня только глаза выпучил и сообщил, что ничего не присылал и вообще во «ВКонтакте» неделю не был. Мы так и стояли друг напротив друга, как два барана. Точнее, как баран и овца. Ужасно глупая овца!
Я потом весь вечер Варьке плакалась. Сначала – что Кирилл трусом оказался и не признается в том, что я ему нравлюсь. И даже в том, что он уже неделю со мной общается, тоже не признается. Потом до меня дошло: а вдруг это и правда не Кирилл? Ну там, в Интернете. Если подумать, он ведь даже не притворялся Кириллом, это я сама поняла… Точнее, перепутала… Короче, придумала. И я опять ревела. Уже от обиды, что я такая дура. И Варька ревела – за компанию. А потом мы решили, что настоящего Кирилла надо забыть. Раз он такой несообразительный и нерешительный. А этого Керемета вконтактовского… Тут мы с подружкой долго спорили. Варька била себя пяткой в грудь и призывала подозрительного незнакомца срочно блокировать. Грозилась рассказать обо всем маме. Моей, конечно. А я… Я понимала, что ни в чем этот… неизвестный не виноват. А виновата только я сама. А раз так, то и блокировать его смысла нет. А есть смысл, наоборот, как следует расспросить. Может, он тоже меня с кем-нибудь перепутал? Надо человеку помочь. Чтобы не попал в такую же дурацкую ситуацию, как я с Кириллом.
Варька так верещала, что проще было бы с ней согласиться – для виду, пусть думает, что вразумила меня, глупую. Мне не жалко… Хотя нет, жалко! Если честно, ужасно надоело чувствовать себя маленькой девочкой под присмотром! Александровская вообще привыкла быть самой взрослой и самой ответственной, вот и заботится обо всех вокруг. О ком надо и о ком не надо. Нет, иногда это, конечно, даже приятно. Но не сейчас.
– Варь, я сама разберусь, – заявила я и лицо сделала такое, самостоятельное. – Захочу и заблокирую.
Варька скривилась, но промолчала. Она меня хорошо знает. Знает, что, если продолжит сейчас приставать, я чисто из вредности все наоборот сделаю. Так что приставать Варька будет завтра. А значит, впереди у меня еще полдня и вся ночь, чтобы узнать, что это за Керемет такой и с кем он меня перепутал.
…Но ни в этот день, ни на следующий мы с Кереметом не разговаривали. Как-то не до того было. И вообще – не первой же ему писать! Хватит с меня. Достаточно инициативы напроявляла.
А Кирилл… Кирилл подошел ко мне на следующий день. Как раз на перемене после урока литературы. Я все запомнила и теперь никогда не забуду. Вид у него был такой деловой. Конечно. Он же не первый подходит, а как бы в ответ. Поэтому нестрашно и можно из себя простого компанейского парня изображать.
– Привет! – поздоровался он.
– Привет, – буркнула я, с интересом рассматривая линолеум: он у нас красивый – бежевый в серую полосочку. Залюбуешься.
Неужели он правда не чувствует всей этой неловкости? Моя бы воля, я бы в другую школу перевелась, в другой район переехала! Сквозь землю бы провалилась, если бы не линолеум и бетонные перекрытия! А этот стоит как ни в чем не бывало. «Привет».
– Ты, это, с котиками-то разобралась?
С какими еще котиками? А-а… Видео то…
– Угу.
Глаза у него красивые все-таки… И вообще. Нет, ну опозорилась и опозорилась. Он вон даже виду не подает. Может, и хорошо? Будет смешная история знакомства. Или это нельзя считать знакомством, если с человеком уже несколько лет в одном классе учишься? Вот мы с Варькой тоже учились три года в одном классе, а я даже не знала, что она моя соседка…
– Гусева! Ты тут? – Кирилл пощелкал пальцами у меня перед носом.
Дебильная привычка – махать руками перед лицом у людей. Но Кириллу можно.
– А-ань?
Я сделала максимально осмысленное лицо и даже улыбнулась. Вообще я еще не придумала, как себя вести с ним. Лучше бы, конечно, загадочно и отстраненно… Но это, наверное, уже поздно. Что там мама постоянно твердит? «Будь проще»? Вот! Буду проще. Я еще раз улыбнулась – попроще и пошире.
– Слушай, я так рад, что ты… Ну, нормальная… Что с тобой поговорить можно. Я бы сам подошел спросить, но так стрёмно было, если честно…
Вот. Вот оно. Наконец-то!
– Ты только не говори никому. По-братски. Мне помощь твоя нужна… Мне, в общем… В общем, мне типа Александровская твоя нравится… Очень. Вот. А вы с ней вроде как лучшие подруги. Ну я и подумал…
Мир подбросил меня куда-то высоко-высоко, выше облаков и звезд. И не стал ловить. Я со всей дури грохнулась об асфальт. Пробила его и с невероятной скоростью полетела вниз. Хотела сквозь землю провалиться? – нá тебе! Ни линолеум не спас, ни бетон.
– Ага, – кивнула я откуда-то из земных недр.
Ядро земли вроде бы огромная раскаленная фигня? Наверное, я долетела до него. Поэтому так жарко и глаза слезятся.
– Ну, короче… Блин, тяжело это все-таки. Ань, помоги мне как-нибудь с ней… познакомиться, что ли. Дебильное слово. Мы тут все сто лет уже знакомы… Но она же не смотрит ни на кого вообще. Как будто нет никого вокруг. Только с тобой нормально общается…
– Ага, – повторила я из-под земли. Земля набивалась в рот и мешала говорить. – Помогу, – сказала я и проглотила огромный земляной комок (получилось «угу», но кого это волнует).
– Спасибо, Гусева!
Да пожалуйста. Всегда рада. Так надо было сказать. Прозвучало бы гордо, сдержанно и благородно.
– Угу, – кивнула я вместо этого, впервые в жизни радуясь звонку на урок.
Вот и поговорили.
Варька, конечно, не такая красивая и талантливая, как ее мама… Но это только пока. Вот, она уже нравится Кириллу, который нравится мне. Только ему плевать. Потому что я для него просто способ связаться с Александровской. Все говорят, что Варька – мой прицеп. А если нет? Если это я – Варькина некрасивая подружка? От этой мысли меня аж в пот бросило. Всю дорогу – с третьего класса – было ровно наоборот. Яркая и талантливая я, а Варька… Ну, просто Варька. Хорошая, верная подруга. Подруга, которая выступает на сцене с моим стихотворением! Подруга, в которую влюбился мой Кирилл!
На глаза навернулись злые слезы. Вот почему, почему все так несправедливо? Варьке ведь даже не нужна вся эта популярность. И Кирилл не нужен!
Ей вон с Чижиком интереснее, чем с парнями!
Глава четвертая,
вбоквел про Чижика
АняЯ про Чижика еще не рассказывала? Сейчас расскажу. С ним вообще по-дурацки получилось. Просто классическая слезовыжимательная история. Была бы. Если бы не детали. Короче, идем мы с Варькой по парку. Год назад это было, тоже весной. И вдруг из-под кустов к нам щенок бросается. Мелкий такой, рыжий и лохматый. И бежит не просто так, а правда – к нам. В руки. Точнее, в ноги. Я замерла от неожиданности, рот разинула. А Варька обрадовалась, шлепнулась прямо на тропинку и давай этого мелкого чесать всячески. Даже не подумала: вдруг он блохастый? Или бежал специально, чтобы ее цапнуть. Но, вообще, не похоже было, что он кусаться умеет. А когда он посреди дороги развалился и пузико для почесывания подставил, я тоже не выдержала и присоединилась к Варьке. Ну и пусть блохастый. Руки вымою получше, и все.
А потом Варька спрашивает: «И что нам с ним делать?» Я удивилась: как «что делать»? Ничего. Сейчас хозяин появится, и щенок к нему побежит. Но хозяин все не появлялся и не появлялся. Мы с Варькой стояли и оглядывались по сторонам: никто ни нами, ни этим рыжим пробником собаки не интересовался. Тогда Варька сама подошла к какой-то бабульке, вязавшей на лавочке неподалеку. Я слышала, как она спрашивает про щенка. Я бы, наверное, постеснялась к постороннему взрослому человеку вот так подойти, а у Варьки вон внезапная смелость прорезалась.
В общем, бабулька только рукой махнула: мол, вижу его тут уже неделю, – бегает, ко всем пристает, ничейный, наверное. И тут я испугалась. Как это ничейный? Совсем, что ли? Такой маленький… А где он ночует тогда? Прямо в парке? А ест что?
– Это он к нам не гладиться бежал… Думал, что мы его поко-ормим… – протянула Варька.
Лицо у нее стало такое… бледное. А потом – совсем белое и очень решительное. Она нагнулась и подхватила щенка на руки.
– Пойдем! – скомандовала подружка. – Нам нужен магазин.
Кажется, впервые в жизни руководила не я, а Варька. Но я так растерялась, что решила просто слушаться, – так было проще. Кажется, подруга и правда знала, что делать. Ну или хорошо делала вид.
Мы пришли к ближайшему супермаркету. Варька всучила мне щенка и сказала, чтобы мы оба стояли на улице и ждали ее. А сама побежала в магазин.
«Что она там может купить? – думала я, почесывая щенка за ухом. – Лично я вообще без понятия, чем кормят собак. Тем более собачьих детей… Может, пюре специальное есть?»
Варька приволокла из магазина целый пакет всякой всячины – все карманные деньги небось потратила. Купила две булки с сыром, бутылку молока, упаковку сосисок и несколько разноцветных пакетиков, на которых были изображены упитанные и очень довольные щенята.
– Это мне тетенька на кассе посоветовала, когда узнала, зачем я сосиски беру. Говорит, это лучше, корм специальный. Но сосиски я тоже взяла. На всякий случай. И молока. И вот еще – миска. Варька достала из пакета блестящую железную плошку.
Мы разорвали один из пакетиков и вывалили в нее нечто, действительно очень похожее на детское пюре. Пюре вкусно пахло мясом. Мне мгновенно захотелось есть. Интересно, можно это попробовать?
Хотя… объедать голодного собачьего ребенка – свинство. Ребенок между тем сам набросился на ужин, как стая диких поросят. Уже через несколько секунд миска снова была идеально чистая, хоть обратно в магазин неси.
– И все-таки, – задумчиво проговорила Варька, – что мы будем с ним делать?
Интересный вопрос. У моей мамы жуткая аллергия на шерсть. Это мы давно выяснили и много раз проверяли. Мама очень хотела завести какую-нибудь зверюшку. И в гостях обязательно бежала гладить все, что хоть как-то походило на собаку или кошку. Один раз даже с хорьком обниматься полезла. А потом чихала и плакала, плакала и чихала… В общем, не вариант. Варькина мама… Ну тут все понятно. Она не то что о собаке, о себе позаботиться не в состоянии. Потеряет его прямо в квартире.
– Сейчас я его к себе возьму. Мама даже не заметит, наверное… – неуверенно проговорила подружка. – Но потом… Потом заметит. Накормит какой-нибудь ерундой, которую щенкам нельзя. – Варька повертела в руках упаковку сосисок. – В общем, надо будет его куда-то пристраивать. Куда-то, где ему будет лучше, чем у нас. И лучше, чем в парке одному.
Я кивнула, потому что была совершенно согласна и потому что совершенно не имела других идей. И мы потащили щенка к Варьке.
Кристина Александровна заметила его сразу. И прямо как Варька, бросилась чесать и всячески с ним сюсюкать. Особенно странно было слушать, как они с Варькой препираются.
– Давай его оставим! – восторженно заявляла взрослая Варькина мама, прижимая грязный мохнатый комочек к дорогущему новому платью.
– Мам, нет. Ему у нас плохо будет… У тебя вон то поездки, то выступления, то ты за компом сутками сидишь. Я в школе целыми днями… А он считай один в квартире будет. Его же кормить надо, гулять с ним…
Я представила, как Варькина мама сидит за компом с утками, и хихикнула. Варька, наоборот, по-взрослому хмурилась, словно пыталась перерыть в своей голове все извилины и достать наконец ответ на вопрос «что делать?». И тогда Кристина Александровна вдруг вспомнила:
– Волонтеры! Варежка, как я могла забыть! Есть же специальное движение – люди, которые помогают брошенным животным. Завтра найдем ближайшее отделение и попросим помощи с Чижиком.
– Ты его уже назвала? – вздохнула Варька.
– Это не я, он сам представился. Да, Чижик? – И Варькина мама снова уткнулась носом во всклокоченную рыжую шерсть. – Смотри, какой рыжий и маленький, – Чижик и есть.
– Ага, только Чижик – это птичка, а это – собачка. Дай я его хоть помою… – вздохнула Александровская-младшая, отобрала щенка и потащила его в ванную.
Я закатила глаза, но побрела за подружкой. Вот почему мы в двенадцать лет должны помнить о том, что животных, которых только что притащили с улицы, нужно мыть и кормить? А взрослой Варькиной маме можно просто сюсюкать и умиляться? Все-таки она страшно меня раздражала.
* * *Следующее утро было странным.
Кристина Александровна проспала, потом вспомнила про ужасно важную онлайн-встречу. А потом – что ужасно важная встреча была вовсе не онлайн… В общем, она миллион раз извинилась, чуть не расплакалась и в тапочках побежала к срочно вызванному такси. А в ближайший волонтерский пункт мы пошли сами – я и Варька. Ну и Чижик, конечно.
* * *Усталая женщина смотрела на нас так, словно это мы были во всем виноваты. Нет, не в конкретной ситуации с брошенным в парке щенком, – вообще во всем!
– Аллерги-и-ия, да? – презрительно протянула она. – У всех у вас аллергия.
Я даже попятилась. Но Варька с места не двигалась. Она только покрепче прижала к себе Чижика и нахмурилась.
– Не у всех, – наконец тихо сказала Варька. – У нас с мамой аллергии нет. Но у нас дома за ним ухаживать некому.
– Вот я и говорю, – обрадовалась чему-то усталая тетка. – Ладно, давайте сюда этого своего. Хорошо чужими руками-то спасать, да?
Теперь Варька тоже попятилась и даже головой помотала. Чижик радостно лизнул ее в щеку. Женщина брезгливо поморщилась.
– К ветеринару носили? – ворчливо спросила она, отлично зная ответ. – Ну чего вцепилась? Давай уже мне. Приюты переполнены, брать никто не хочет… Все только несут и несут.
– Простите… Простите, мы… передумали. Мы сами… – затараторила вдруг Варька.
С ума она сошла, что ли? Что – мы сами?
– Простите, – третий раз повторила подружка и потащила щенка к выходу.
– Эй, девки! – окликнула нас тетка. – Не дурите. Собаку-то оставьте. Вы ж его на улице сейчас бросите, а мне опять потом притащат. Это в лучшем случае…
Что будет в худшем случае, я уже не слышала, потому что сломя голову неслась за Александровской.
– Ну ты и дурища! – выдохнула я уже на улице. – Тетка правду говорила. Надо было оставить. Ему бы там хозяев нашли. А мы теперь что…
– Теперь мы – хозяева, – хлюпнула носом Варвара.
Чижик, не знавший, куда и зачем его таскали, смотрел то на меня, то на нее со щенячьим восторгом. Не зря так говорят.
И тогда я заплакала. А Варька отпустила собаку на землю и зачем-то достала телефон. Она долго и сосредоточенно в нем рылась и на мои слезы не обращала никакого внимания. Успокаивал меня Чижик – лез на руки, а потом пытался вылизать лицо. Пока мы со щенком возились, Варька, отчаянно хмурясь и кусая губы, кому-то набрала.
– Привет… пап, – услышала я. И ушам своим не поверила.
С отцом Варька не разговаривала почти год. Ровно с того дня, как он от них ушел. Ну как ушел?
Я рассказывала уже. Так-то он все время приходил обратно, приносил всякое – сладости, игрушки дурацкие. Которые ни один нормальный отец ребенку не купит. Особенно когда «ребенку» уже одиннадцать или двенадцать. Но Варькин отец мгновенно перестал быть нормальным. А для Варьки – просто перестал быть. Мама ее даже уговаривала. Ну, чтобы она успокоилась и прекратила драму разыгрывать. Сама Кристина Александровна отнеслась к ситуации философски – ушел и ушел. Конечно. У Кристины Александровны теперь есть Владик. Об этом даже я знаю. Но у Варьки-то никакого Владика нет. У Варьки был только папа…
– Я по делу, – тараторила она в трубку. – Мне совет нужен. Или помощь. Я бы тебе ни за что не позвонила… Мне некому просто… Да… Мы в Центральном парке будем, у фонтана…
Больше ничего сказать она не успела.
Дмитрий Сергеевич приехал ровно через двенадцать минут, я засекала. Припарковал машину в неположенном месте, выскочил из нее как ошпаренный и понесся к нам. Мы видели, что в машине кто-то остался. Сам он промчался прямо по газону, перешагнул через ограду, почти подбежал к нам и… замер. Кажется, он ожидал увидеть все, что угодно, кроме щенка.
– Это Чижик, – вместо приветствия сообщила Варька. – И с ним нужно что-то делать.
В общем, сейчас Чижик живет у Варькиного отца и ТетьИнги.
ТетьИнга – это такое имя, пишется и произносится в одно слово. Звучит почти как «тетенька».
ТетьИнга – вторая жена Варькиного папы. И тоже поклонница Варькиной мамы. Это прям эпидемия какая-то – поклонение Варькиной маме!
Мы с ней так и познакомилась в тот день. ТетьИнга просто взяла и вышла из машины, хотя Варькин папа, оказывается, запретил ей к нам вылезать. Но она вылезла. Аккуратно обошла газон по тропинке, зашла, как положено, через калитку. И взяла щенка. Сначала на руки, а потом совсем, навсегда. То ли правда собак любит, то ли с Варькой контакт наладить хотела. Да какая разница? Главное, что Чижик наконец побывал у ветеринара и живет теперь в нормальной квартире, где за ним ухаживают, а не просто «любят». Ну и Варька с отцом почти помирилась. Хорошо же.
Мы теперь к нему в гости приезжаем, к щенку. Варька так и говорит: «К Чижику», а не «к папе». А ТетьИнга ей понравилась. Хотя до этого Варька говорила, что хуже новой жены отца может быть только кикимора болотная. ТетьИнга как-то сразу оказалась лучше кикиморы. Она такая… простая совсем. И человеческая. Длинных платьев не носит, романов не сочиняет, программистом работает. Совсем на Варькину маму не похожа. А значит, совершенно ей не конкурент. Но самое странное вот что: ТетьИнга тоже обожает книги Варькиной мамы. Я даже подумала: может, она специально за Варькиного папу замуж выскочила, чтобы поближе к кумиру быть? Ну таким странным способом… Но это, наверное, уже чересчур, теория заговора какая-то. А главное, на ТетьИнгу совсем не похоже. Так и меня можно заподозрить – что я с Варькой только из-за ее мамы общаюсь. А я общаюсь – вопреки. Просто совпадение такое. Бывают в жизни такие штуки, которые ни в одной приличной книжке не опишешь, – засмеют, мол, неестественно и неправда. А штуки бывают.
