Гарден

Алиса вытерла руки и подошла к буфету. Стала перебирать внизу – пластиковые пакеты, скатки мешков для мусора, какие-то старые пакеты с логотипами из девяностых.

– Пакет… пакет… ага! – воскликнула она и вытащила целлофановый.

Агата, присевшая у духовки, обернулась и усмехнулась – не зло, а тепло.

– Алиса… ты что, собралась позориться?

– А что? – удивилась та.

– Так не угощают людей за доброту. Не в пакете. Не в скомканной пластиковой памяти от магазинов.

– А как?

Агата подошла к буфету и открыла верхний отсек, достала оттуда маленькую, тёмно-коричневую плетёную корзинку, выстланную тканью в мелкий цветочек.

– Вот так. Печенье ещё тёплое, в пакете оно запотеет, станет мягким, утратит хруст. А в корзинке – останется настоящим. Как ты хотела.

Алиса взяла корзинку в руки. Она была лёгкая, чуть пахла старым деревом и солнцем. Удивительно – как много может изменить просто способ вручения.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– Не мне, – ответила Агата. – Это бабушкина. Когда-то она в ней яблоки носила. А теперь – ты несёшь печенье. Почти одно и то же, если подумать.

Алиса стояла на кухне, пока Агата раскладывала готовое печенье по тарелкам. Запах масла, ванили, соли и чего-то ещё – неуловимого – окутал её, как плед.

Когда-то запахи были пустыми. Ей казалось, что всё вокруг – пластик. Безвкусное. Мёртвое. И только химия делала мир ярким.

Но теперь… мир начинал пахнуть. Не резко. Не сладко. А – настоящее.

И когда Серафима тихо напела старую мелодию, почти на выдохе, Алиса вдруг подумала, что именно это – и есть то, чего она так долго искала. Не отключение от сознания. А – смысл. Запах, звук, голос. Присутствие.

Корзинка оказалась полной до краёв, и всё равно ещё осталось немного печенья. Алиса накрыла остатки полотенцем – для Агаты и Серафимы – и, укутавшись потеплее, вышла из дома. Снаружи туман стоял такой густой, будто мир перестал быть нарисованным. Он не рассеивался – он жил. Дышал.

Алиса шла медленно, почти наощупь, полагаясь на память. Дорогу она знала: поворот у старого колодца, потом по шороху гальки – если шаги звонкие, значит, ты всё ещё на пути. Иногда из тумана, словно из забытых снов, появлялись силуэты – неясные, серые, как тени. Люди шли мимо, кто-то кивал, кто-то просто исчезал, не остановившись. Где-то лаяли собаки. Кто-то звал по имени. Слова сливались, как вода в сковородке, когда капаешь масло. А потом, среди всей этой плотной серости, возникло оно – кафе.

Тёплый, янтарный свет вытекал из окон, будто приглашал. Запах выпечки, бекона, кофе с пряностями обволакивал с порога. Алиса остановилась на секунду – как путник перед очагом. Сделала шаг. Дверь звякнула колокольчиком, и этот звук разрезал тишину, как капля в воде. Внутри было почти пусто. Только двое за стойкой.

Мелисса подняла глаза и сразу расплылась в улыбке – той, которую нельзя выучить, только выносить.

– Алиса! А я думала, тебе туман не даст выйти. Заходи, раздевайся, проходи.

Рядом с ней стоял мужчина в белом фартуке, с круглым лицом и пышными усами. Он держал в руках венчик и шумно смеялся, ещё до того как открыл рот.

– О! Это та самая загадочная гостья, – сказал он, театрально кланяясь. – Добро пожаловать в наши скромные, но сытные пенаты. Я – Жак. Ну, на самом деле Яков, но все зовут меня Жаком, потому что я готовлю лучше, чем наш повар из Парижа, у которого я никогда не учился.

Алиса невольно рассмеялась. Он говорил так быстро и с таким азартом, что сопротивляться было невозможно.

– У нас новое правило, – сказал он, ставя венчик в сторону. – Кто приходит с корзинкой – тот, скорее всего, добрый человек. А если корзинка пахнет печеньем – то это святой. Что там у тебя?

Алиса протянула корзинку. Мелисса сразу подскочила, заглянув внутрь.

– О боже, это печенье?

– Песочное, – ответила Алиса, чуть смутившись. – С солью. Агата сказала, ты сладкоежка.

– Агата всё знает! – радостно воскликнула Мелисса, уже вытаскивая одну печеньку. – Боже, как это мило. Спасибо!

– И правильно, что не в пакете, – вставил Жак, поднимая палец. – Потому что в пакете всё теряет магию. А тут – хруст, запах, тепло… Алиса, ты теперь официально наш поставщик счастья!

Они все трое рассмеялись.

Разговор потёк легко, словно туман остался по ту сторону стекла. Мелисса щебетала, Жак отпустил два анекдота про деревенский рынок и одно кулинарное «преступление» с солью вместо сахара, а Алиса ловила себя на мысли, что чувствует не только интерес, но и легкость.

Она не просто пришла. Она – вошла.

Мелисса, не церемонясь, взяла одну печеньку прямо из корзинки, надломила и попробовала.

– О боже, – выдохнула она. – Они… хрустят. И соль такая… правильная.

Жак сразу пододвинул к себе блюдце и театрально взял одну печеньку двумя пальцами, как будто собирался продегустировать драгоценность.

– Давайте разберёмся, – сказал он с серьёзным видом. – Цвет – золотистый, равномерный. Края чуть подрумянены. Запах – масло и ваниль. Структура… хруст! – он откусил, закрыл глаза, потом кивнул. – Идеально. Единственное, что я бы добавил – капельку тёртого мускатного ореха. Только не слишком – он коварный.

Алиса улыбнулась. Ей было приятно – не похвала даже, а то, с каким вниманием они отнеслись к её печенью. Как будто это – не просто печенье, а её способ сказать: «я здесь. Я хочу быть рядом».

– Рецепт простой, – сказала она. – Масло, мука, яйцо, чуть ванили и щепотка соли сверху. Агата подсказывала. У неё всё точно – и по делу.

– Агата – святая женщина, – согласилась Мелисса, доедая кусочек. – У неё каждый жест – как рецепт. Всё по смыслу.

– А у тебя, Алиса, рука лёгкая, – добавил Жак. – Это редкость. Бывает, человек делает всё правильно – а всё равно как будто без души. А у тебя – с душой. Это чувствуется.

Они ещё немного посидели – кто-то ел, кто-то рассказывал, кто-то просто слушал. В кафе стало чуть теплее, будто даже туман за окнами стал мягче.

Алиса сидела, слегка краснея от неожиданной открытости. Но не хотелось уходить. Потому что впервые за долгое время – ей было уютно не только снаружи, но и внутри.

Когда Алиса вышла из кафе, туман не рассеялся. Он стал даже плотнее, как будто наступил ещё ближе к земле. Улица выглядела, будто вырезанная из ваты – шаги глушились, дома терялись за белой пеленой, а голоса звучали, как эхо из другого мира.

Но ей уже было не страшно.

Корзинка была почти пустой – осталась всего одна печенька, завернутая в салфетку. Мелисса настояла, чтобы она взяла её с собой. «На дорогу. Для равновесия», – сказала с улыбкой.

Алиса шла медленно, снова по памяти, уже уверенно различая повороты, камни, даже тонкие нюансы местности. В голове звучали отголоски смеха, мягких слов и запахов. В груди – тишина. Не пустая, а светлая.

Дом встретил её, как всегда, чуть скрипя дверью.

Внутри было тепло, пахло мятой и влажными дровами. Агата что-то раскладывала в аптечке, тихо гремела пузырьками. Она обернулась, кивнула:

– Всё хорошо?

– Очень, – ответила Алиса. – Ещё тёплые. Им понравилось. Особенно Жаку.

– Он всегда голоден, – хмыкнула Агата. – Но искренне.

Алиса прошла в комнату, где сидела Серафима.

Бабушка сидела у окна, закутанная в плед, с чашкой в руках, и смотрела в туман. Она не обернулась, когда Алиса вошла. Но вдруг тихо заговорила:

– Сегодня я видела Льва. Он стоял у старой вишни. Молча. Весь в свете. А потом ушёл.

Алиса остановилась.

– Лев?.. – переспросила она, не веря, но не осуждая.

Серафима чуть кивнула:

– Он сказал, что скоро надо будет спуститься в подвал. Что пора. И что ключ лежит там, где всегда было слишком холодно.

Она сделала глоток чая, как ни в чём не бывало. Глаза её были ясными – на секунду. А потом снова помутнели. Она улыбнулась, будто ничего не говорила.

Алиса стояла, не зная – это был сон, бред или… предупреждение?

Туман за окном будто прижался к стеклу, слушая.

Алиса не стала откладывать – вышла из комнаты и сразу направилась на кухню, где Агата протирала деревянную разделочную доску.

– Агата… – начала она, чуть запинаясь. – Бабушка только что сказала странную вещь.

– Для неё – не новость, – спокойно отозвалась Агата, не поднимая глаз.

– Она сказала, что видела Льва. Что он стоял у старой вишни. И что скоро надо будет… спуститься в подвал. А ключ лежит «там, где всегда было слишком холодно».

Агата остановилась. Медленно подняла взгляд.

Молчание зависло на пару секунд. Потом она фыркнула, устало, но не без иронии.

– Ну да. А потом Лев, наверное, ещё оставил список дел и обещал вернуться с молоком.

Алиса попыталась усмехнуться, но мурашки по коже не прошли.

– Это прозвучало… слишком чётко. Не как её обычные фантазии.

– Иногда память цепляется за странные образы, – сказала Агата. – Или бессознательное говорит от её имени. Кто знает. Но, да, – добавила она тише, – немного жутковато. Как будто цыганка на углу рассказала тебе прошлое и будущее за монету. И ты потом идёшь домой, как будто бы смеясь, но всё равно оборачиваешься.

Алиса молча кивнула. Её руки дрожали едва заметно.

Агата вытерла доску насухо, отложила полотенце и вдруг сказала:

– Знаешь что? Давай лучше не будем бояться. Давай сыграем в детективов.

– В кого?

– В двух дам с корзинкой печенья и тайной в подвале, – сказала Агата с едва заметной улыбкой. – Альтернатива вечернему просмотру телевизора. Меньше рекламы – больше загадок.

Алиса рассмеялась. Искренне. Первый раз за весь вечер.

– Хорошо. И кто из нас – Шерлок?

– Ты, конечно. Я – тихий помощник, у которого в сумке всегда есть отвёртка, бинт и конфеты на случай внезапного похищения.

Они сидели на кухне, а за окном туман всё ещё не рассеивался. Но теперь он казался не таким пугающим. Скорее – как декорация к их детективной игре, которая только начиналась.

Они решили начать с простого.

– Где в этом доме было слишком холодно? – спросила Агата, заправляя волосы за ухо. – Кроме холодильника и упрямого взгляда Серафимы в твой адрес, когда ты не доедаешь овсянку.

Алиса подумала.

– Под лестницей. Там, где старый шкаф. Там всегда сквозит. И… кажется, там когда-то действительно прятали ключи. Бабушка говорила.

Они взяли фонарик – электричество в старом углу часто моргало – и пошли в прихожую. Старый шкаф был тяжёлый, с облупленной краской, и пах старым деревом и временем. Агата держала фонарь, Алиса – отодвигала ящики, трогала холодные ручки, снимала коробки.

– Вот оно, детство с элементами готики, – пробормотала Агата. – Осталось, чтобы из шкафа вывалился чей-нибудь дневник с надписью «не открывать до конца времён».

– Лучше пусть будет просто паук, – ответила Алиса.

Вдруг её рука нащупала что-то металлическое – за деревянной перегородкой в нижнем ящике. Она аккуратно поддела пальцами, потянула.

– Что это? – спросила Агата, наклоняясь.

Алиса подняла находку.

Ключ. Старый, тяжёлый, с тёмной патиной. На его головке была выбита буква – "К".

Они переглянулись. Смех стих.

– Может, просто старый дверной, – сказала Алиса.

– А может – к подвалу, – ответила Агата.

Тишина. Потом она улыбнулась, будто наполовину серьёзно:

– Что ж, Шерлок, дело становится интереснее. Завтра – вниз?

– Завтра, – кивнула Алиса.

Они вернулись на кухню, поставили ключ на подоконник, рядом с чашкой с ромашками. Дом был тёплый, но внутри у Алисы что-то чуть дрогнуло – не от холода.

А за окном, в тумане, будто что-то стояло. Не видно. Но чувствуется. Они с минуту просто смотрели на ключ.

– Он старше, чем я думала, – сказала Алиса, поворачивая его в ладони. – Буква «К»… Калламира?

– Или «ключ». Очень изобретательно, – хмыкнула Агата, но голос её стал чуть тише.

Подвал в этом доме они знали: невысокий, сырой, с покосившимися ступенями, где пахло каменной пылью и углём. Алиса боялась его с детства. Серафима когда-то строго запрещала туда спускаться, говоря, что там «ветер сшибает душу с плеч».

– Ну что, продолжим игру? – спросила Агата.

– Давай. Пока ещё не стало страшно по-настоящему.

Они взяли с собой тот же фонарик, на всякий случай перочинный нож (Агата настояла), и спустились.

Дверь в подвал за кухней была низкой, узкой, с проржавевшей щеколдой. Ключ вошёл в замок с легким усилием – и щёлкнул.

– Значит, от неё, – сказала Алиса.

Скрипнув, дверь отворилась. Изнутри потянуло землёй и сыростью.

Ступени были крутые, скользкие. Свет фонаря скользил по старым ящикам, полкам, свисающим паутинам. Воздух был неподвижным, глухим, будто здесь не дышали годами.

– Сколько вещей, – пробормотала Агата. – Такое чувство, что всё, что не хотели вспоминать – просто прятали сюда.

Алиса провела фонариком по стенам. Заметила старый чемодан. Деревянный сундук. Банки с сохранившимися этикетками времён, когда сахар стоил "по карточке". И что-то ещё – не сразу бросающееся в глаза: полка с книгами, но все они были одинаково обёрнуты в коричневую бумагу. На корешках – только цифры.

– Смотри, – сказала она. – Что это? Дневники?

Агата подошла. Сняла одну книгу. Развёрнутая обложка хранила запах старых чернил и чего-то тонкого, чуть сладковатого. Внутри был почерк – ровный, выведенный вручную.

«17 сентября. В саду стояла Лили. Но она не постарела. Она не изменилась. Я позвала – она не ответила. Только смотрела. Я не рассказала никому. Потому что, может, она – не она».

Алиса почувствовала, как внутри сжимается что-то очень давнее.

– Это… это дневники Серафимы?

– Или кого-то из Калламир, – ответила Агата. – Похоже, тут целый архив.

Они перебирали книги медленно. На некоторых стояли инициалы: Э. К., С. К., Л. К.. Даты шли с перерывами – 1920, 1936, 1951, 1972…

На полке ниже, за старыми бутылками, лежал сверток в ткани. Алиса потянулась, аккуратно развернула. Там была фотография – старая, выцветшая, с надписью на обороте: «Тот самый бал. Гарден. Лето, когда всё началось».

На фото – молодая Серафима в длинном платье. И кто-то рядом – женщина с очень похожими глазами, но другим выражением. Холодным. Отстранённым.

– Лили? – прошептала Алиса.

Сверху – скрипнула дверь.

Они резко подняли головы.

– Наверное, Серафима встала, – сказала Агата, но голос её был осторожным.

Алиса убрала фотографию в корзинку. Закрыла дневник.

– Думаю, на сегодня – достаточно, – тихо сказала она. – У нас ещё будет время… разобраться.

Они поднялись, заперли дверь обратно. Туман за окном всё ещё висел. А внутри – словно шевельнулось что-то, до чего они ещё не дотянулись.

Глава 3

Со стороны моря, налетел ветер – такой, что старые оконные рамы начали греметь и потрескивать, будто кто-то невидимый пытался выломать их снаружи. Дом дрожал, ветер рвался сквозь щели, завывал в трубе, хлопал ставнями.

– Похоже, шторм, – сказала Агата, выглядывая в окно.

Скоро свет моргнул – раз, другой – и погас.

Дом погрузился в мягкий, молочный полумрак. Остаток дня они провели при свечах, которые Агата достала из кухонного ящика – толстые, с остатками парафина, пахнущие воском и лавандой. Огонь плясал на стенах, отражался в зеркале у камина, и казалось, будто время сдвинулось в сторону.

На газовой плите они подогрели воду. Заварили чай в эмалированном чайнике. Достали остатки печенья. Открыли банку с мёдом и вареньем из крыжовника. Всё это разместили на подносе, укрытом вязаной салфеткой.

Серафима сидела в кресле-качалке и покачивалась, как будто всё это уже было. Как будто она вспоминала, а не жила.

Агата, устроившись у стола, листала старую книгу с анекдотами, которую нашла при уборке.

– Слушай: «Пациент говорит врачу: доктор, у меня провалы в памяти. – И с каких пор? – С каких пор – что?» – прочитала она, и Серафима тихо хихикнула.

Алиса сидела, завернув ноги в плед, пила чай с мёдом и чувствовала, как внутри утихают все тревоги. Как будто весь дом дышал вместе с ними: не против ветра, а сквозь него.

Ночью ураган усилился.

Дождь лил так, будто кто-то выливал воду прямо с небес. Ветер завывал, сгибая деревья, будто хотел вырвать их с корнями. Старые стены дрожали, половицы скрипели от напряжения. Но внутри было тепло. И безопасно.

И только где-то на границе сна Алиса услышала… будто кто-то стучал в подвал. Но она не встала. А на утро – всё было иначе.

Небо стало голубым, без единого облака. Воздух – чистым и влажным, как после долгого сна. Солнце заливало кухню золотом. Печка тихо потрескивала, в чайнике снова кипела вода. Всё изменилось за ночь. Будто и не было ни шторма, ни темноты, ни странного стука. Но корзинка с найденной фотографией и ключ всё ещё стояла на подоконнике.

Их детективная игра ещё не была окончена.

Солнце лилось в окна щедро, будто за ночь мир искупался и теперь сиял, как вымытая посуда на солнце. Небо – голубое до невозможности. Деревья блестели от капель, оставшихся после бури. Пахло морем и мокрой землёй.

Алиса сидела на кухне, глядя на корзинку с ключом и фотографией.

– Хочешь, продолжим игру? – спросила она тихо. – Вчера мы только начали.

Агата, перебирая посуду на полке, обернулась. Помолчала.

– Знаешь… – сказала она, – может, лучше выйти. Прогуляться. Погода – как подарок. После такой ночи – просто грех сидеть в доме.

Алиса подняла глаза.

– Ты не хочешь спускаться в подвал?

– Не сегодня. – Агата мягко улыбнулась. – Подвалы подождут. А вот день – нет. Пойдём в кафе, спросим, как там люди после бури. Если останется время – возьмём булочек, и спустимся к морю. Ты ведь давно не была у воды. И Серафима… она же уже неделю не выходила со двора. Ей это будет только на пользу.

Слово прогулка прозвучало неожиданно тепло. И немного торжественно – как будто они собирались на маленький праздник.

Серафима тем временем уже сидела у окна, завязывая шаль на плечах.

– Прогулка? – переспросила она, когда они сказали. – Конечно, прогулка. Моя шляпа ещё в кладовке. Возьмите её. Сегодня будет день для вальса. Только на улице.

– Только без танцев на скользких дорожках, – усмехнулась Агата. – Мы просто пройдёмся.

– Как скажешь, дитя, – кивнула Серафима и, чуть улыбаясь, добавила: – Но шляпу всё же возьмите. Надо же соответствовать случаю.

Они собирались не спеша. Алиса помогла Серафиме надеть пальто и подобрать сумочку. Агата завернула в бумагу оставшееся печенье и положила его в карман.

Когда они вышли за ворота, солнце ударило в глаза. Воздух был такой свежий, что хотелось закрыть глаза и просто дышать. Деревня Гарден оживала: кто-то чинил забор, кто-то выносил мокрое бельё сушиться, кто-то просто стоял у ворот, улыбаясь проходящим.

Алиса вдруг поняла: это был их первый выход втроём. Из дома. В свет. И в этом – было что-то важное.

Кафе казалось почти праздничным: окна вымыты дождём, занавески чуть колышутся от открытого окна, с полок пахнет свежим хлебом и яблочным пирогом. Колокольчик на двери звякнул особенно бодро, когда они вошли втроём.

Мелисса, как всегда, была у стойки – волосы стянуты в ленту, руки в муке, а на лице – усталость, перемешанная с радостью.

– Вы выбрались! – сказала она, улыбаясь. – Три грации! Или ведьмы, зависит от освещения.

Серафима с достоинством сняла перчатки.

– Мы – наблюдательницы. Мир был слишком туманен, теперь – снова подлежит осмотру.

Мелисса кивнула:

– Тогда добро пожаловать обратно. У нас есть булочки с маком, пирог с ревенем и кофе, который способен воскресить даже совесть.

Агата заказала чай, Алиса – две булочки, и они устроились за угловым столиком. Серафима смотрела в окно, будто в театр. Люди проходили мимо, кивали. Кто-то подошёл, поздоровался.

– После шторма у нас, как после ярмарки, – сказала Мелисса, ставя перед ними поднос. – Пол деревни крышу потеряли. А у дяди Василия в сарай ударила молния. Он теперь говорит, что это кара небесная за недоплаченное вино.

Они рассмеялись.

Рядом за соседним столиком сидела пожилая женщина в платке. Она всё время поглядывала на Серафиму. Потом вдруг наклонилась к ним:

– Серафимушка… ты уж извини, я только спрошу… Тебе Лили не снилась?

Все трое обернулись.

– Лили? – переспросила Агата, будто случайно.

Женщина кивнула.

– Да… сестра её. Я в эту ночь, когда шторм был, на пороге кого-то видела. Высокая, с длинными волосами. Тень такая.… Не искажённая, нет – чёткая. Как раньше. Я подумала – Лили вернулась. Хоть бы духом.

Алиса замерла. Агата коснулась пальцами края чашки, не глядя.

– Лили умерла давно, – тихо сказала Серафима. – Или ушла. Или исчезла. Это ведь почти одно и то же.

Женщина перекрестилась.

– Бывает, что не умирают. Бывает, что ждут, когда кто-то их вспомнит.

Тишина, повисшая на секунду, была не неловкой – а очень плотной. Как дым от свечи.

Мелисса подошла, отвлекая, принесла тёплый пирог «на пробу», молча. И как-то всё снова зажило – кружки, разговоры, крошки, день. Но Алиса уже знала: игра снова началась. И у этой игры – гораздо более глубокие корни, чем казалось вчера.

Алиса молча слушала, глядя на пожилую женщину в платке. Сначала она ничего не сказала. Сделала глоток чая. Потом – встала.

– Простите, – тихо сказала она, подходя ближе. – Вы не могли бы сесть с нами? Пожалуйста. Просто расскажите… всё, что помните. Я хочу понять. Кто такая Лили? Когда она исчезла? И почему вы думаете, что видели её – сейчас?

Женщина, чуть удивлённая этим прямым обращением, медленно поднялась и пересела за их стол. Руки у неё были в коричневых пятнах от старости, но жесты уверенные.

– Я помню Лили, когда нам ещё по десять-двенадцать было, – начала она, не громко, но чётко. – Мы жили в одной деревне, учились в одной школе. Серафима тогда уже была «особенная» – высокая, тихая. А Лили – наоборот. Живая, смешливая, красивая. Но странная.

Серафима качалась в кресле и тихо смотрела в окно, словно не слышала.

– Говорили, что Лили часто уходила в лес одна. Иногда её не было по полдня. Потом возвращалась, грязная, с листьями в волосах. И говорила, что там кто-то живёт. Что с ней говорят.

Агата молча наливала чай.

– А потом… – женщина пожала плечами. – Она просто пропала. Лили ушла и больше её никто не видел. Кто-то говорил – утонула. Кто-то – сбежала. Но ты ведь знаешь, – повернулась она к Алисе, – в Гардене ничего просто так не пропадает. Если человек исчез – значит, что-то его позвало.

Алиса хмурилась. В ней боролись логика и беспокойство.

– А почему вы подумали, что это она? Спустя столько лет?

– Потому что – узнала. Это было не видение, не тень. Я стояла у порога, смотрела в сторону дороги, и вдруг вижу – силуэт. Длинное платье, волосы – как пепел. Стоит неподвижно. А лицо… будто как раньше. Молодое. Но глаза – те же. И холод. Знаешь, когда кто-то смотрит, и тебе становится не по себе? Вот так.

Она замолчала.

– Может, я старая и путаю, – сказала потом. – А может, она хочет, чтобы её вспомнили.

Женщина замолчала. Последние слова повисли в воздухе, как несказанное продолжение. Несколько секунд за столом стояла тишина – только звяканье чашек и далёкие голоса за стойкой.

Алиса медленно перевела взгляд на Агату. Та уже смотрела на неё. Одной бровью – приподнятой, как будто только что услышала чей-то бред, но слишком вежлива, чтобы сказать это вслух. Алиса чуть склонила голову и сдавленно выдохнула через нос – не то смешок, не то облегчение.

– Спасибо, – вежливо сказала она женщине. – Это… интересно.

– Ну да, – добавила Агата, подливая себе чай. – Если бы у меня было по рублю за каждую увиденную в тумане тётушку, уехавшую в шестидесятых, я бы давно открыла собственную кофейню. Без привидений.

Женщина, похоже, не обиделась. Пожала плечами и ушла, взяв с собой кружку. Мелисса поднесла ещё одну тарелку с печеньем, будто в награду за выдержку.

– Простите, у нас тут каждый второй либо ведьма, либо ясновидящий. Луна, туман и ревматизм делают своё дело.

Алиса кивнула, но в ней всё ещё было странное ощущение. Как будто всё это действительно ерунда, и всё же,… как будто что-то всё равно шевелится под поверхностью.

– Прогулка на пляж ещё в силе? – спросила она у Агаты.

– Теперь – тем более, – сказала та, вставая. – На свежем воздухе всякая ерунда выветривается лучше, чем духи.

Путь к морю пролегал по тонкой тропинке между низкими соснами, где земля была ещё влажной после шторма. Воздух звенел тишиной, как бывает только после долгого ветра – когда всё словно затаилось в ожидании.

Серафима шла медленно, но уверенно, держа Алису под руку. Агата шагала рядом, с корзиной в одной руке и пледом в другой.

Когда они вышли на пляж, солнце уже было высоко. Море – спокойное, светлое, с ленивыми волнами. На песке лежали водоросли, ракушки и целая коллекция щепок, выброшенных после ночной бури.