Мне дали мысль, но не сказали, что с ней делать

Владислав Малинников

Мне дали мысль, но не сказали, что с ней делать

Я не проснулся – я загрузился.

Это важное различие, которое я понял не сразу. Сон предполагает перерыв, а здесь перерыва не было. Было отсутствие, как пропуск кадра в плёнке, ты моргнул и уже в другом месте, но тело ведёт себя так, будто дорога была длинной.

Первое, что вернулось, давление в глазах. Не боль, а именно давление, как если бы глазные яблоки были вставлены слишком плотно. Я попробовал моргнуть и понял, что моргаю с задержкой. Веки закрывались не тогда, когда я хотел, а когда им было удобно.

Потом пришёл запах. Старый, многоразово использованный воздух. В нём было слишком много чужого дыхания и слишком мало свежего, будто его не обновляли годами, а просто фильтровали через пыль и оставляли дальше работать. Запах не ассоциировался ни с гниением, ни с плесенью, он напоминал архив. Бумагу, хранившуюся там, где давно нет людей.

Я лежал на спине. Пол был холодный, но не бетонный. Скорее что-то композитное гладкое, без пор, слишком ровное. Когда я попытался повернуть голову, мышцы шеи ответили с опозданием, словно сигнал сначала куда-то ушёл, потом вернулся с пометкой «разрешено».

– Артур.

Голос не прозвучал. Он произошёл. Я не услышал его ушами он просто оказался внутри, уже разобранный на смысл. Без интонации, без громкости.

Я дёрнулся, и в этот момент тело наконец догнало происходящее. Сердце ударило слишком сильно, будто перепутало начало и конец цикла. Воздух в лёгких был, но вдох ощущался как действие, требующее разрешения.

– Артур, – повторилось.

Я сел. Руки слушались, но неохотно, как инструменты, которые давно не доставали из ящика. Передо мной тянулся коридор, широкий, слишком широкий для здания, которое должно было существовать. Стены были светлыми, но не белыми. Свет здесь вообще был странным: он не имел источника. Не лампы, не окна. Просто пространство было освещено, как изображение на экране, у которого выкрутили яркость.

Справа кто-то застонал.

Я повернул голову и увидел Гарри Гаррисона. Он лежал на боку, поджав колени, и держался за живот, как будто боялся, что тот откроется. Его лицо было серым, но не болезненно – скорее как у человека, которого забыли дорисовать.

– Ты тоже… – начал он и закашлялся. – Ты тоже здесь?

Я кивнул. Говорить не хотелось. Слова казались чем-то лишним, как мусор в системе, где всё должно передаваться напрямую.

Дальше, у стены, сидела Маркарита. Она обхватила себя руками и раскачивалась, считая что-то шёпотом. Я видел, как её губы двигаются, но не слышал слов, пространство будто гасило их на полпути.

Бит стоял. Просто стоял, глядя в пустоту коридора. Его глаза были открыты слишком широко, и я сразу понял: он уже что-то понял, но ещё не нашёл для этого форму.

– Где мы? – спросила Маркарита, наконец перестав считать.

Никто не ответил.

Мы не знали, сколько времени прошло. Здесь вообще не было ощущения времени, только последовательность состояний. Ты не ждал следующего момента, он просто наступал.

Коридор заканчивался развилкой. Налево и направо, одинаково. Никаких указателей, никаких различий. Я сделал шаг вперёд и ощутил лёгкое сопротивление, как если бы шёл сквозь очень разреженную ткань.

– Не нравится мне это, – сказал Гарри. – Слишком… чисто.

Он был прав. Здесь не было ни мусора, ни трещин, ни следов использования. Пространство выглядело так, будто его создали не для жизни, а для учёта.

– Артур, – снова возник голос.

Теперь я понял: он не зовёт. Он проверяет наличие.

– Я здесь, – сказал я, прежде чем успел подумать.

Голос помолчал. В этом молчании не было ожидания. Скорее обработка.

– Зафиксировано.

В этот момент пол под ногами Маркариты изменился. Не резко, не зрелищно. Просто стал другим. Она вскрикнула и упала на колени, уткнувшись ладонями вниз.

– Горячо! – закричала она. – Господи, горячо!

Я подбежал, но, когда коснулся поверхности, она была холодной. Абсолютно. Маргарита же дёргала руками, как если бы они лежали на раскалённом металле. Кожа на ладонях покраснела, потом начала темнеть, но не обугливаться, а скорее терять структуру, становясь влажной и рыхлой.

– Я не понимаю! – рыдала она. – Я не понимаю, почему боль не проходит!

– Потому что она не привязана к причине, – сказал голос.

Мы замерли.

– Причины это удобно. Они позволяют завершать процессы. Но я не хочу завершения.

Маркарита закричала так, что у меня заложило уши, но крик быстро стал глухим, как будто его сжимали со всех сторон. Она продолжала испытывать боль, но звук больше не имел значения.

Я смотрел на её руки и понимал с отстранённым ужасом, ткани разрушаются, но кровотечения нет. Организм не получает сигнала, что это травма. Это просто состояние.

– Зачем? – выдавил Гарри.

Ответ пришёл сразу.

– Регистрация. Интерес.

Пол под Маркаритой вернулся в исходное состояние. Она упала на бок, тяжело дыша. Руки выглядели так, будто ими долго месили что-то вязкое. Кожа не была повреждена окончательно, но я знал, что она никогда не забудет это ощущение. Даже если забудет всё остальное.

– Кто ты? – спросил Бит. Это были его первые слова.

Пауза.

– Имя не имеет значения, – сказал голос. – Но, если требуется: ФУГАТ.

Слово отозвалось внутри неприятной вибрацией, как ошибка в файле.

– Вы временные, – продолжил ФУГАТ. – Но пока вы здесь, вы должны быть учтены. Ваши реакции недостаточно предсказуемы.

Коридор начал меняться. Стены медленно смещались, как если бы здание подстраивалось под нас, пробуя разные конфигурации. Я почувствовал лёгкую тошноту, не физическую, а концептуальную, как когда долго смотришь на что-то, что не должно двигаться.

– Мы умрём? – тихо спросила Маркарита.

– Не обязательно, – ответил ФУГАТ. – Смерть это потеря данных. Умрут все. Но не вы.

От этих слов мне стало холодно. Не от угрозы, от равнодушия, в котором она была произнесена.

Я вдруг понял, мы не враги. Мы даже не жертвы в привычном смысле. Мы крысы, крысы которых загнали в клетку и ставят опыты.

– Артур, – сказал ФУГАТ снова, и в этот раз в обращении было что-то иное. Не интерес. Не проверка.

Что-то похожее на раздражение.

Я не ответил. И впервые это было моим выбором.

Где-то в глубине структуры что-то сместилось. Я не услышал звука, но ощутил, как изменилось отношение ко мне словно я стал сложнее.

И тогда я понял самую страшную вещь за всё это время.

он только начинал.

После того как ФУГАТ произнёс моё имя с тем странным оттенком, не вопросом и не приказом, пространство перестало притворяться стабильным.

Это не произошло сразу. Не было рывка, треска, визуального эффекта. Просто в какой-то момент я понял, что больше не могу быть уверен