Радар

Анна Гершон

Радар

Глава I

«Все самое прекрасное в мире сделано нарциссами. Самое интересное – шизоидами. Самое доброе – депрессивными. Невозможное – психопатами. Здоровые люди ничем не примечательны»

Екатерина Потапова

П.Б. Ганнушкин

Чезаре Ломброзо

Звезда, зовущая к себе

Ночь в Оракуле, штат Аризона, обещала быть аномально холодной, как сердце налогового инспектора, но ясной, как хрусталь, через который видна бесконечность. Александр Тас, тридцатитрёхлетний учитель астрономии в местной школе, в нерешительности смотрел из окна своего дома на задний дворик, где старенький телескоп, доставшийся от деда, нацелился в небо, словно верный пес, ждущий команды. Линзы, потертые временем, все еще ловили свет далеких миров, а сам Александр – высокий, почти двухметровый, с глазами, полными звездной тоски, – жил ради этих ночей. Его жизнь была тихой, почти невидимой: уроки в школе, где подростки зевали над формулами орбит, и вечера у телескопа, где он искал ответы на вопросы, которые не задавал никому. Друзей у него почти не было – знакомые в городке считали его чудаком, человеком, предпочитающим звезды людской компании. Но одиночество? О, Александр его не чувствовал. Ночное небо было его отрадой, а каждая звезда – подругой, шепчущей тайны, которые он мечтал разгадать.

Его двор был маленьким, заросшим кустами стелящейся по земле дикой вересковой астры. Александр никогда их не поливал, но они упрямо, вопреки его «заботе», каждую осень цвели гроздьями розовых лепестков.

Каждый раз, возвращаясь домой, он бросал взгляд на это безобразное великолепие розово-желтых «звездочек» под ногами, и как мантру повторял себе: «Да! У настоящего астронома звезды даже в траве на заднем дворе».

Его дом был его убежищем: работы по астрономии громоздились на полу, столе и даже подоконнике, соседствуя с кофейными кружками, на которых красовались надписи вроде «ПРОСТО УЧЕНЫЙ, ЖДУЩИЙ НОВОЙ СВЕРХНОВОЙ» и «УВИЖУ ЧЕРНУЮ ДЫРУ – СООБЩУ В NASA». Старый диван, заваленный журналами «Небо и телескоп», полки с книгами, где труды Кларка и Азимова соседствовали с романами Джоджо Мойес, которые он тайно читал, чтобы понять, как рассказать о чувствах, если вдруг придется. На стене висела карта звездного неба, испещренная его пометками, а рядом – фотография деда, старого астронома-любителя.

Его хобби были простыми, но полными любви: он коллекционировал старые монографии по астрономии, где страницы пахли купажом ванили, науки и времени, с нотками мечтаний, и мастерил модели звездолетов из подручных материалов.

Александр имел странную привычку – он постоянно ловил на электронных часах одинаковые цифры: 11:11, 12:12, 3:33, и каждый раз это вызывало в нем легкий трепет, будто Вселенная подмигивала ему, шепча: «Ты на правильном пути, чудо где-то рядом». Возможно, ему хотелось бы верить, что это «знаки от инопланетян» – предвестники перемен… которые так и не случались.

Он любил кофе слишком сильно, признавал это в моменты самоиронии, когда в очередной раз варил еще одну чашку в полночь, бормоча: «Надо завязывать с этой зависимостью…»

Каких кофе-заменителей он только не перепробовал, но каждый раз возвращался к старому другу, который верой и правдой ночи напролет мешал ему заснуть перед телескопом.

А еще он обожал музыку – классику в современной аранжировке, чилл-хаус каверы на Баха или Вивальди, что звучали из его старого радиоприемника, собранного им еще в университете. Любимые мелодии добавляли уюта к его ночным бдениям, сливаясь с шорохом космоса, приглашая душу на танец и разжигая мечты об открытии.

Его страсть родилась в детстве, в те ночи, когда дед усаживал его на крышу их дома в Редмонде, штат Орегон, и рассказывал о космосе. Однажды, когда Саше было семь, дед показал ему кольца Сатурна через тот самый телескоп, стоящий теперь в его дворике. «Это не просто планета, – сказал дед, – это напоминание, что вселенная полна чудес, которые ждут, пока ты их найдешь». Саша смотрел на кольца, и его сердце искрилось от восторга, как будто он сам летел среди этих каменно-ледяных обломков, кружащихся в танце вокруг газового гиганта. В тот момент он решил: он станет астрономом. Не просто учителем, а тем, кто откроет что-то такое, от чего мир ахнет, как он ахнул в ту ночь.

Дед был первым, кто показал маленькому Саше, как найти Полярную звезду. «Смотри, чемпион, – говорил он, – звезды всегда знают, куда идти. А ты знаешь?» Тогда Александр не знал. Но теперь, после тысяч ночей у телескопа и миллиона строк вычислений, он чувствовал, что ответ близко.

Путь к звездам был не таким простым. В университете Александр мечтал о больших обсерваториях, о работе с учеными, пишущих статьи для журнала «Nature» и пьющих кофе на конференциях в Цюрихе. Вместо этого он очутился в Оракуле, обучая подростков, которые больше интересовались TikTok, чем теорией Большого взрыва. «Мистер Тас, а звезды правда падают?» – спрашивала однажды рыжеволосая Эмили, и Александр, сдерживая смех, отвечал: «Только если они влюбляются». Ученики хихикали, а он, с легкой самоиронией, думал: «Вот и вся моя слава – шутки про метеоры для десятиклассников». Но он любил свою работу. На уроках он рассказывал о Галилее, который смотрел на Юпитер и рисковал свободой ради истины, или о Кеплере, чьи законы движения планет были написаны с такой страстью, будто он сочинял любовные письма звездам. «Космос – это как роман, – говорил он ученикам, – полный загадок и неожиданных поворотов». Девочки в классе вздыхали, представляя звезды как декорации к любовной истории, а мальчики закатывали глаза, но слушали. Александр умел зажечь искру любопытства, даже если она гасла под напором домашних заданий.