Покинутый Эдем

Алан Мансера

Покинутый Эдем

Пролог

Эдемское солнце роняло лучи тепла на райские поля, рассечённые белой лозой и разливами цветущей яблони. Под каждым деревом тихо множились серебряные лилии и прочие благородные цветки, придавая зелени лёгкий стеклянный отблеск. Каждая травинка мерцала в белом свете звезды. Из горизонта, с дальних Божьих земель, проистекали четыре реки: Фисон, Гихон, Тигр и Евфрат. Они текли столь величаво, что холмы склонялись перед ними, рождая светлые берега, где покоились создания Господа. Небо цвета синего янтаря было кристально чисто; ни одной тучи, и лишь райские птицы и ангелы, проносящиеся сквозь лазурь, заставляли светило бликовать, словно зеркало. Но одна маленькая красная точка, стремительно несущаяся ввысь, нарушала совершенство небосвода.

Искрой, вспыхнувшей в безмятежном эфире, к самому Богу несся краснокрылый ангел. Тот был Азриэль, и среди братьев он один горел настолько безжалостной ревностью, что Отец венчал его алым оперением. Пролетая сквозь планы, он рассекал мерцающими крыльями каждую частицу райской мантии. Замедлившись лишь у престола Вездесущего, он осел, готовый внимать.

– Сын! – прогремел голос Господа, – внемли словам Моим.

– Господи, – произнёс Азриэль, склонив голову до темени, – какова воля Твоя в мире Твоём?

Ангела охватила безмятежность, и что-то в его нутре зажглось не пламенем, а подобно тлению углей.

– Ты вновь избран испытать веру смертного, – сказал Господь, – ибо ты, ревнитель, испытавший тысячи, должен страждать ради истины.

Азриэль поднял лик.

– Имя её – Тирелл, – возвестил Всевышний, – блудница, взявшая на душу грех, чтобы род её мог жить.

– Господи, – спросил ангел, – что есть вера падшей женщины среди неверных? Дай мне праведника, священника, короля – кого угодно, кто блюдет Твой закон!

– Иди, – воззвал Господь, – разве тяжесть умысла не по силе твоего крыла? Не Я ли сам есмь испытание твоё?

Азриэль вновь поклонился, расправил алые крылья и низринулся к миру смертных. Его нутро воспылало пламенем, но ум остался непоколебим.

Глава I

В коронованной солнцем долине зрел тёплый летний день. Величественный град, возвышающийся над долиной некогда бурной и широкой реки, еще пребывал в покое, пока окраина пестрела красками жизни. Шумели ремесленники, ребячились дети, колокола местной церкви возвещали час молитвы. На улице парил вязкий запах обмылков, жжёной кожи и древесных углей. Искры, бьющие ручьём над наковальней, появлялись и затухали в такт топоту зевак, медленно выходящих из своих домов. Народ постепенно собирался около входа в обитель. Среди них, прикрывшись куском старой пожухлой ткани, смиренно стояла Тирелл.

Она была дочерью старой ткачихи, чьё имя люди давно предпочли забыть. Вместе со своим братом – Нивом – они жили на окраине, в доме матери, разделяя невзгоды после её болезни. Бывало прежде, когда мать ещё держалась на ногах, Тирелл бегала по базару, продавая ткань и выручая монету. Старые купцы склонялись перед нею, воздавая славу матери за дивное чадо. Но ныне некому было ткать сукно – и чтобы прокормить себя, больную старуху и младший рот, Тирелл отдавала своё тело тем старцам, а затем и всякому встречному за гроши. Никто не видел в ней дочь мастерицы, ученицу и наследницу благословенного ремесла, но лишь молодое тело да плоть. Так и водилось много времени, как и сейчас.

Когда двери храма отворились, люди хлынули внутрь, оставив девушку одну перед величавой аркой святыни. Местный клирик давно запретил ей ступать выше первой ступени, и Тирелл послушно оставалась на месте. Мчащаяся толпа сжала её, словно тиски – нежный росток. Колокола затихли, двери храма закрылись. Звуки бурной работы мастеров растворились в молитвенной тишине, смолкли и крики их чад. На мгновение на улице стало неожиданно тихо, и по золотому кресту, венчающему застенье, скользнул тихий солнечный блик. Тирелл вздохнула, вытащила из кармана платья деревянный крест и обхватила его руками. Мгновением позже из её уст вырвались слова молитвы.

– Господи, пожалуйста, не оставляй меня одной. Я не смогу вынести все тяготы Твои… – слова, едва слышные, утонули в покое.

Тишина продолжала царствовать над застеньем; лишь глухие звуки молений из церкви едва выдавали присутствие людей. И вдруг чья-то невесомая ладонь коснулась её волос, а в следующее мгновение что-то ухватилось за подол. Тирелл вздрогнула, резко обернулась и, оступившись на два шага, едва не упала. Перед нею, словно выросший из земли цветок, сидел безногий калека. Его лицо, высохшее и изрезанное морщинами, было обращено к девушке. Из-под капюшона горели глаза, полные мольбы.

– Дитятко… – прохрипел он, протянув руку, – во имя Господа, подай былому воину на хлеб и постой.

Девушка замешкалась. Она всматривалась в иссохшее тело, в обрубки ног, скрытые под старым плащом, в обветренные пальцы, всё ещё державшие себя с остатком солдатской выправки. Её рука потянулась к кресту в кармане, но пальцы нащупали лишь холод монеты, её дневную выручку.

– Возьмите, отец. Пусть Господь будет с вами… – тихо произнесла Тирелл, вложив монету в его ладонь.

Калека дрогнул. Он спрятал дар в складки капюшона и с трудом кивнул.

– Упаси Бог, девонька… Да воздаст тебе стократ.

Увечный поспешил сгинуть прочь, перебирая руками по земле. Спустя несколько мгновений его силуэт растворился в тени храма, скрывшись от взгляда девицы. Снова воцарилась тишина. Солнце, всё ещё сверкавшее огненным светом, обжигало юную кожу. Двери храма отворились, и толпа ворвалась в пригород. Люди толкались, сметая всё на своём пути, и среди всей этой человеческой массы Тирелл поймала на себе чей-то тяжёлый взгляд. То был низкий мужчина, тупым взором опоясывающий фигуру девицы, словно червь, копающийся в грязи. Тирелл, перекрестившись, поспешила домой. Быстро миновав площадь перед церквушкой, девушка прошла квартал ремесленников и нырнула в лачужную аллею. В конце стоял её дом. Проскользнув мимо взглядов из мелких оконных щелей и окликов местных пьяниц, Тирелл вошла внутрь.

Дом встретил её едким, влажным запахом лихорадки и нечистот. Смрад стоял мглой в прихожей. Солнце почти не освещало избу, лишь изредка прыгая зайцем по стенкам и полу. По всей избе стелился богато вышитый настил, когда-то сотканный хозяйкой в мастерской. Из соседней комнаты доносились тихие стоны. Тирелл прошла дальше. За стенкой зала, почти в углу комнаты, стояла кровать, на которой лежала, укрывшись плотной простыней, старушка. Ближе к постели запах становился сильнее.

– Доченька? – послышался хрип из-под одеяла.

– Да, матушка! – ответила Тирелл и тут же подбежала к кровати.

Ткачиха слабо кашлянула. С сухих, покрытых коркой губ, донёсся шёпот:

– Подай воды…

Девушка нежно подняла мать к изголовью и метнулась к кувшину, стоявшему рядом на сундуке. Она взяла сосуд, поднесла его к рту старухи и подставила ладонь под её подбородок. Вода полилась в рот больной; та жадно глотала, проливая половину. Наконец, утолив жажду, мать вздохнула и закрыла глаза. Тирелл убрала кувшин, уложила её на спину и плотнее накрыла одеялом. Ткачиха тихо всхлипнула – и, как показалось, заснула.

– Вот так, мама, отдохни ещё немного… – произнесла про себя девушка.

Следующие часы Тирелл провела дома, ухаживая за спящей старушкой и разбирая хозяйские дела. Она дожидалась возвращения младшего брата из кузницы, в которой тот недавно начал работать помощником. Утро сменилось днём, и у двери раздался стук.

– Эй, открывай! – послышался чей-то голос снаружи.

Тирелл отворила дверь. У порога стоял взрослый мужчина, чей живот перевешивал всё тело на бок. Его рост был невелик, а лицо, покрытое жесткой щетиной и синими пятнами, выдавало в нем заядлого пьяницу, жаждущего плотских удовольствий.

– М-м-милая! Иди ко мне!

Мужчина ввалился в дом и прижал девушку к стенке прихожей. Тирелл успела выскользнуть из-под его объятий, но не сумев пробиться к выходу, побежала в комнату матери. Старушка спала крепко. В глубине души Тирелл ещё таилась надежда на приход брата. Сердце разрывалось, пытаясь спасти крохотную долю того благочестия, что ещё, как считал разум, могла остаться. Она вспомнила – это был он, тот самый ирод, высматривавший её у храма. Тогда девушка выбрала жить, и ум, колеблясь, послушался.

– Хорошо… Только не буди матушку, прошу! – шепотом воскликнула девушка.

Пьяница шёл напролом.

– Добро, милая! – ответил мужчина в полутоне.

Девушка уселась на сундук, задрав платье до бёдер, случайно порвав пару лоскутков ткани о грубую древесину. Мужчина подошёл вплотную, схватил Тирелл за талию. Жирные подушечки пальцев, словно паучьи лапы, перебирали паутины её наряда. От него несло сырой рыбой и старым плесневелым хмелем. Пухлые губы потянулись к молодому лику. По спине девушки пробежали холодные капли пота. Её глаза самопроизвольно закрылись, дожидаясь момента, как вдруг по всей спальне раздался громкий крик. Мужчина оттолкнул девушку от себя и схватился за ногу. На полу уже лежал разбитый кувшин, ранее намертво стоявший на сундуке.

– Скурея! – выкрикнул пьяница.

Он быстро пришёл в себя, и уже был готов продолжить, пока из-под одеяла не послышался внезапно чистый, но слабый голос.

– Сын?..

Мужчина отвёл глаза от девушки и посмотрел на мать, лежащую на кровати. Они встретились взглядами. Рука ткачихи откинула угол одеяла, обнажив мокрую и грязную кровать. Внезапно пришелец почувствовал запах – несмотря на заложенный густой слизью нос, смрад дома ударил ему в голову.

– Прокаженная тварь! – закричал мужчина, учуяв хворь.

В тот же миг он развернулся и ковыляя направился к выходу. Пьяница бранился, по дороге громя остатки мебели. Девушка застыла каменной статуей, как стоны матери быстро привели её в чувства. Тирелл ринулась ко входу, закрыла дверь, а после подбежала к матери.

– Всё хорошо, матушка! Мой друг пришёл… – молила девушка, взяв старуху за руку, – подремли ещё немного.

Тирелл солгала. Старушка и не могла ничего понять – она вновь заснула, оставив дочь наедине с вновь наступившей тишиной. Нив всё не спешил приходить. Постепенно настал вечер, и Тирелл уже пора было вновь уходить из дома. Убравшись и простившись с матушкой поцелуем в её холодный лоб, она покинула жилище и направилась в сторону города. Грузные вздохи и хрупкий кашель, исходившие, казалось, от сердца, а не из груди, сопровождали её по пути.

Луна прогнала солнце, и холодный свет стал освещать всю долину. Девушка ненадолго остановилась. Окраина осталась за спиной, и лишь огни мостовой, отделяющей её от мира за стенами, возвещали о пребывании жизни вокруг. Было холодно. Мурашки бежали по ногам девушки, создавая нити от пяток до колен. Тирелл встала на показ, дожидаясь первого клиента и попутно всматриваясь в звезды. Свет самых больших из них, казалось тогда, очерчивал едва заметный алый контур. Так продолжалось ещё некоторое время, пока мгновение не прервал чей-то кашель, а за тем и монета, упавшая в ноги девушки.

Глава II

Плоть в плоть, рука в руку, зуб в зуб. Вся красота человеческого тела – его утончённость, грация и изящество – распалась в водовороте наслаждения и боли. Текли слюни, пот и кровь. Сквозь окна старой убогой комнаты в одном из домов города на Тирелл смотрел весь безмерный мир. В потоке симфонии из телесных томов слышались призывы к благому, мимолётные надежды, и вдали, на самом высоком здании в городе высился Азриэль. Она не видела его.

Взмах его крыла заставлял птиц кружить вокруг шпиля здания, словно малая буря. Ангел презренно надзирал за людьми. Остриё сияло в свете месяца, мерцание луны отражалось в лужах, фонтанах, зеркалах и стеклянных витражах высоких домов. Краснокрылый спустился на одну из крыш, ближе к окну, в котором виднелась молодая девушка. Он наблюдал, смотрел, как Тирелл нехотя погружается в оцепенение. Его красные крылья тряслись от ярости. Азриэль взывал к небу.

– Чем для души разнится прельститься греху до дел благих или после? – сетовал краснокрылый.

– Не устоит она, Господи, – продолжал ангел, – даже если умысел её пребывает в покаянии.