Тень без света

foxdwolf

Тень без света

Каждый, кто пересекает порог маленького, почти незаметного на карте городка Шадстоу, невольно становится частью его мозаики. Кто‑то приходит по воле случая, кто‑то – по зову судьбы, а кто‑то – по неведомой тяге, которую невозможно объяснить рационально. Но все они рано или поздно сталкиваются с тем, что делает это место особенным: с голосами, с тенями, с лицами, которые уже не принадлежат миру живых.

Рассказ 1: Мрамор, кровь и голоса

От автора:

Туша – это карта неведомого континента, а я – картограф…

Дневник, 30 сентября

В полумраке цеха № 3, где воздух пропитан тяжёлым, металлическим запахом крови и свежерасчленённой плоти, двигаюсь я – в забрызганном алом халате. Я мясник – жрец утилитарного культа, где алтарём служит массивная разделочная доска, а священным инструментом – отточенный до бритвенной остроты нож.

Мои руки, смуглые от въевшегося красно‑коричневого налёта, движутся с механической точностью. Лезвие вспарывает тушу с тихим, влажным хрустом – будто разрывают шёлк, пропитанный росой. Каждый разрез выверен: ни лишнего движения, ни дрожи в пальцах. Я не рублю – я дифференцирую, превращая цельное в систему сегментов: филей, антрекот, грудинка, рулька.

Свет ртутных ламп отражается в каплях влаги на мраморной поверхности, превращая её в карту неведомых континентов. Кровь стекает по желобу, образуя вязкие ручьи, которые исчезают в сливе, словно тайны, погребённые в колодце. Запах – густой, животный, с привкусом железа на языке – висит в воздухе, как незримая завеса между миром живых и миром расчленённой материи.

Я работаю молча. Лишь изредка слышен скрип ножа по кости или глухой стук отрубленного куска о поддон. В моих движениях – странная грация: сочетание силы и деликатности, будто я не режу, а высвобождаю формы, скрытые внутри туши. Каждая мышца, каждый сустав обнажается с почти ритуальной тщательностью, как если бы я собирал мозаику из плоти и сухожилий.

В углу – корзина с обрезками: хрящи, жилы, осколки костей. Они ждут своего часа, чтобы стать бульоном, кормом или удобрением. Ничего не пропадает. Здесь нет места сентиментальности – только экономика разложения, где каждая часть имеет цену, а каждая капля крови – потенциальную энергию.

Но в этот раз что‑то не так.

Когда лезвие входит в грудинку, я слышу… звук. Не привычный хруст, не скрип – а будто выдох. Тихий, едва уловимый, словно кто‑то шепчет в самом углу, у корзины с хрящами. Я замираю, прислушиваюсь. Тишина. Только капли крови стучат по желобу – раз, два, три.