Подшивка

Поэтому может быть хватит, а? – спросил себя Саша.

Может быть достаточно?!

Мне да. Мне достаточно, а вам?

А почему же тогда держитесь?

Ах, не хочется покидать корабль. Капитан должен последним уходить. Ага, понимаю. Только вы уже на шлюпке к берегу, а я еще на палубе и совершенно…

– Один! – вырвалось у Саши, и он испугался этого странного, чужого всплеска. Испугались и чьи-то ноги за окном. Замерли на мгновенье, и пошли дальше.

На улице зашуршало. Вначале Саша подумал на машину, но это оказался дождь. И дождь совсем не успокаивал, как это принято. Для Саши – это был бензиновый дождь.

Ему хотелось что-то сломать. Разворошить бумажные сугробы на столе главного редактора. Обронить ширму, доломать до конца, чтоб не мучился, вентилятор с перемотанной шеей.

Саша встал, несколько раз вздохнул и сел на диванчик, как раз под портреты. Затем лёг и поджал ноги. Подвальная сырость заставила съёжиться и сунуть ладони под мышки. Саше удалось сжать свой атомный взрыв, который вновь превратился в росчерк карандаша на бумаге.

Саша уснул.

Приходя на считанные секунды в сознание, Саша думал, а не простыл ли он. Нет ли температуры. Пытался потрогать лоб, но не успевал, потому что вновь с головой, а точнее именно головой, проваливался в темень сна.

Проваливался и тут же выныривал в реальности.

То вентилятор, будто корзинка подсолнуха, поднимет свою голову, посмотрит из-за стола на Сашу и вновь склонит её к полу. То женские каблуки вдоль окон цокают как гарцующая лошадь. То гулкие шаги нескольких пар ног. То скользящие. То мягкие. То шершавые. А глубокой ночью (глубокой ли?) чья-то поступь померещилась шагами судебных приставов. И будто бы слышался скрип сапог на лестнице и щёлканье ружейных затворов. Причем тут затворы? – думал Саша, барахтаясь между сном и явью.

Саша перевернулся на другой бок и уткнулся в спинку дивана. Он уже соскальзывал в сон, когда услышал голоса. Точнее голос. Или всё-таки голоса. Разобрать было сложно. Ещё сложнее было определить источник. Загулявшая парочка остановилась возле окна или кто-то пробрался в редакцию. Но стоило Саше сконцентрироваться, что называется, превратиться в слух, как голоса тут же замолкали. Словно они чувствовали намерение Саши.

Пересилив и сон, и смертельную лень, лишая себя нагретого места, Саша приподнял голову и как мог, огляделся. Мрачная редакция в серовато-жёлтом уличном свете и больше ничего. Кроме голосов, разумеется. Саша посмотрел на пять белых рамок, в которых, как в тёмных окнах, скрывались лица главных редакторов. И в этом полубреду, полузабытье, полусне, полуяви, Саша достаточно легко согласился с тем, что разговаривают портреты. Его успокоило само ощущение, что теперь он знает источник звука. А раз знает, то можно не переживать и обратно окунуться в неявь. Всё-таки это не воры и не грабители.

Но только Саша принимал эту мысль, как над ним раздавалось шу-шу-шу… шу-шу-шу…

Несколько раз шёл на хитрость и притворялся спящим, но кроме шу-шу-шу… словно кто-то тихонечко мнёт газету, ничего выудить не удалось. И, несмотря на полное непонимание слов, Саша был уверен, что говорят о нём. Ну, разумеется, о нём, а о ком ещё. И не просто говорят, а перебрасываются колкими выражениями в его адрес. Щебечут о его несостоятельности. О неспособности. Об инфантильности. О слабохарактерности. О том, что если вдруг, Дмитрия Александровича не станет, то в редакции, на девять дней после похорон, соберётся куча народу. Все его коллеги по цеху. Разберут и сдвинут столы. Выставят его фото в рамке с косой чёрной лентой на уголке. Будут пить не чокаясь, вспоминать его заслуги, удивляться его энергии (в таком-то возрасте). Будут поджимать губы и понимающе кивать. А вот на сорок дней уже не соберутся. По той простой причине, что не будет никакой редакции. И журнала не будет. Легендарного журнала. Великого, а точнее вечного, как любит выражаться сам Дмитрий Александрович.

Пытаться уснуть под этими портретами, всё равно, что прогнать с лавочки бабушек и там же завалиться.

Саша ворочался на диванчике, как на плацкартной полке, и не заметил, что вступил в мысленную полемику с портретами. Диалог строился достаточно странно, учитывая, что Саша не понимал ни единого слова. Однако это нисколько ему не мешало спрашивать, отвечать на вопросы и пускаться в долгие объяснения своей позиции.

Ну и что? – вопрошал Саша.

Света нет. Денег нет. Главред в больнице. А я что?

Номер верстать как? На чём?

Вам-то легче было. Нужны деньги, пожалуйста. Мало? Не беда. Из бюджета сейчас отсыпем вагон-другой.

И журналы тогда читали.

А мы скоро сами доплачивать будем, лишь бы всучить кому-то номерок.

Зачем это надо? Зачем продлевать агонию этому атавизму культурного наследия?

Да! Не спорю. Был и успех, и слава, и тиражи. Всё это было. Но, пожалуй, пришло время прощаться.

Ага, конечно, знаю я вас. И авторы платить будут и подписчики будут. Всё будет.

А мне что сейчас делать?! У нас даже света нет.

В смысле попробуй. Я вам, что блин, электрик пятого разряда. Откуда я знаю.

Пожалуй, впервые в жизни Саша испытывал животную ярость к портретам, которые прежде вселяли в него решительность и даже гордость. Не раз, в трудные моменты, Саша обращался к ним. На колени как перед иконами, разумеется, не вставал, но живительную энергию ощущал.

Сейчас же он готов был сорвать их и бросить прямо здесь, за диван. Пусть в темноте, в пыли шушукаются, как мыши. Достали!

Если бы не было так холодно, точно бы встал и выкинул.

Видимо, бывшие редакторы побоялись такого исхода и, ещё чуть пошушукавшись, смолкли.

Саша снова уснул.

Утренние сумерки втекли в редакцию сквозь заляпанные грязью окна, окрасив всё в серые тона. Саша открыл глаза и первая мысль, которая пришла в его затуманенную голову, была о том, что в последнем номере они пообещали пятьдесят тысяч рублей за первое место. И вчерашняя сумма долга за свет в сорок восемь тысяч двести пятьдесят три рубля и четыре копейки, всплыла в памяти огромным буйком или, точнее, айсбергом. И эти две суммы заслонили собой весь горизонт. Ни о чём другом невозможно было думать. Как планировать день, неделю вперёд, когда перед тобой маячат эти две ледяные глыбы до самого неба.

Саша не забыл прошлые конкурсы. Особенно ему запомнился третий, с момента, когда он начал здесь работать. Тогда Дмитрий Александрович доверил ему участвовать в судействе.

Саша к выбору отнёсся с максимальной серьёзностью и отстранённостью. По заветам Фёдора Фёдоровича Брезгливых, первого редактора, Саша отмёл личные симпатии и беспристрастно смотрел на произведения. Проштудировав все номера, он честно выставлял оценки, после чего свёл в таблицу и математически выверил победителя.

Дмитрий Александрович выслушал Сашины доводы и как-то легко сказал:

– Думаю, Шумлиеву надо дать.

– В смысле, Шумлиеву? – опешил Саша, держа в руках свои исчисления, в которых Шумлиев был далеко не на первых позициях. – У него же банальщина сплошная.

– Зато он стабилен. Он наш постоянный автор. На каждом нашем мероприятии бывает. Иногда денежку заносит.

– Ну-у нет, – стоял на своём Саша. – Шумлиев да, неплохой автор, – тут Саша соврал, – но ничего больше. Лучше Мирошниченко дать, или Аглаевой. Вы её стихи читали?

– Аглаева?

– Да… Это, как его, забыл… и фотоплёнка как береза, разрытая на кадры, и что-то там как осина. И нам понравилось, и читатели отклик дали.

– Думаешь, ей стоит дать?

– Конечно!

– Хорошо. Я подумаю.

Саша уже было записал победу на свой счёт, но по итогу премию дали Шумлиеву. Потом ещё две недели Саша дулся и скорее отплёвывался с Дмитрием Александровичем, нежели разговаривал.