Игра в рябину

Волны разбиваются о берег и напоминают банальную истину: если долго смотреть на озеро и ждать появления чудовищ, то рано или поздно они появятся.

Я медленно спускаюсь по винтовой лестнице вниз. Сажусь в машину и еду в большой город, оставляя два маяка позади. Один маяк на Большом озере, второй маяк с занавесками на окнах. Занавески сшила капитан-мама. Первый заместитель капитана в этот момент сидел рядом и смотрел передачу про путешествия и огромных рыб.

На самом деле неважно, что они делают. Главное, что каждый день я помню одно: маяк на прежнем месте, и я могу до него добраться.

Когда я стою посреди шумного города, а мимо проносятся машины, мне кажется, что я нахожусь не на своём месте. Я не понимаю, куда плыву и плыву ли вообще?

Но иногда мои мысли прерываются, и до меня долетает холодный июньский ветер. В такие моменты я точно знаю, что это всего лишь очередная весточка из дома.

Фантастический переполох

Ёлку сначала нужно вытащить из подполья. Занятие не из лёгких: ёлка орёт и брыкается, цепляется ветками за досточки и ступеньки:

– Оставьте меня в покое! Лежала весь год, ещё полежу! Дерево в депрессии, вы не видите? Убери лапы, не трогай. И зверюгу придержите! Он живого места на мне не оставит!

Зверюга косится то на ёлку, то на меня, зевает и падает на бок, вытягивая все шесть лап, розовые складки растекаются по ламинату, маленький поросячий хвостик перестаёт вилять. Он знает, что с ёлкой поиграет чуть позже, а потом по квартире заботливо разнесёт: в каждый угол по иголочке, не забыть на подоконник и под ковёр. Вот, вроде бы всё в иголках, можно дальше праздновать. Осталось найти самый пыльный угол и завалиться туда.

– Я сейчас в гараж на пять минут и приду вам помогать, – отдышавшись говорит папа.

Знаем мы его «пять минут». Каждый год папа достаёт ёлку, плотно укутанную в целлофан, и уходит на пять минут в гараж, чтобы вернуться к вечеру, поправить две игрушки на густой ветке, поворчать, что гирлянды без него не так повесили, вздохнуть и сесть в кресло с уставшим видом. Ну, а что? Вроде как помог, придраться не к чему. И плевать, что ёлка орёт, пока мы её наряжаем, швыряет игрушки, раскидывает гирлянды по углам, горланит «Сектор газа» и всякое похуже. Зато при папе становится паинькой, мол, красивая и спокойная. А чего руки у нас с мамой ободраны – не знает, не при делах.

Свинокот в свою очередь не ворчит, смотрит то на ёлку, то на меня своими глазами-блюдцами, мол, когда праздник, хрмяу? А я глажу его по спинке и говорю:

– Завтра, Мотя, завтра, потерпи. Сейчас мама подарки поставит под ёлку и готово.

Слово «подарки» на Мотю действует волшебным образом: он весь приободряется, уши торчком, крючок оживает, глазки блестят. Со мной внутри происходит то же самое. Просто я не показываю.

Мама весь следующий день готовит салаты, бутерброды, смешную рыбу и остальное, всего и не перечесть, стол на троих человек, а еды на роту солдат. Мама всегда хотела большую семью, вот теперь отыгрывается на папе, да на мне. Все праздники едим в три горла, а потом с животами мучаемся. Зато вкусно! Ничего, мама, когда‑нибудь будет у нас большая семья, дай только подрасту.

На кухне телевизор трещит шутками из старых фильмов, тёрка бегает за морковкой, кастрюли меняются местами и выбирают место потеплее. Болгарский перец дерётся с брокколи за место в тарелке. Мама не отрывается от телевизора и всем видом показывает, как тяжело ей даётся новогодний ужин.

– Я в гараж, приду через пять… – Папа не справляется с задачей «не злить маму». Сейчас начнётся.

– Знаю я твои пять минут! Я что тут одна должна впахивать как проклятая? Мне одной это всё надо? Ни от кого помощи в этом доме не дождёшься! – Вижу, как посуда выбегает в коридор и прячется по шкафам. Телевизор утешающе шипит. Он всегда так успокаивает маму.

– А я‑то что? Я пыль протираю! – кричу в оправдание. Но это уже мало кого интересует, папа молча закрывает дверь и уходит в гараж.

Не переживайте, это у нас каждый год так. У всех ведь свои новогодние традиции? Просто у нас такая. Но у нас и хороших много.

Мама заканчивает с кулинарным шоу, скатерть нехотя расстилается и не даёт себя поправить, дёргается до тех пор, пока все не сядут за стол. Мотя устраивается на подлокотнике кресла, подёргивает маленькими лапками, вроде как все в сборе. Папа обиженный, зато мама порхает и раскладывает всем салатики, курочку, рулетики:

– Накладывайте, я же готовила, старалась, всё попробуйте!

Никто не знает, что готовила мама, но стол начинает оживать: тарелки приходят в движение, вилки цепляют бок тёплой курочки, а нож поскальзывается на тарелке с соленьями и падает на пол. Замирает, не шевелится, всей семьёй с удовольствием следим за ним.

– О, гости придут! – Мама верит в связь упавших столовых приборов и гостей, мы её не переубеждаем.

– Никто к вам не придёт! – Вставляет свои пять копеек ёлка. – Ты же готовить не умеешь, мужа пилишь, ребёнку плейстейшен обещала, а в итоге купила не пойми что! Да тебя посуда боится, не видишь, что ли?

– Ещё слово, и в дурку тебя сдам, – не выдерживает папа.

– Давно пора, там хоть свинячьего кота нет. Зачем люди заводят животных? А я вам скажу: чтобы их хоть кто‑то любил! Наивные! – Ёлка трясётся, с веточек падают иголки.

Мотя подходит к ёлке, без предупреждения начинает грызть ветку.

– Не трогай меня! Вы ослепли? Он меня сожрёт! Люди добрые, спасите! Помо-гии-тее!

– Так и знал, живую надо брать, искусственные ещё неделю из депрессии выходят после подполья. – Папа с хлопком открывает шампанское, зажимает горлышко пальцем и брызгает на ёлку.

– А я тебе говорила! – мама произносит любимую фразу и, наконец, улыбается.

Бой курантов, Мотя в ёлочных иголках и шампанском, папа с мамой обнимаются, сразу понятно – праздник! Без праздника они не обнимаются.

А ёлка оказалась не права – плейстейшен мне всё‑таки подарили.

Ешка, иди сюда

Последнее, что я помню – как она меня целует. После этого я отключаюсь и больше ничего не вижу. Хотя ещё утром всё было в порядке: мы пили кофе, она смеялась над моими шутками, за окном лаяла собака.

– А что если я заведу собаку? – спросила она, и меня покоробило.

«Я заведу». Никаких мы, никаких нас. Мне всегда хотелось стать частью её мира, но как всегда у меня это не получилось.

– Маш, ну зачем тебе собака? У тебя есть я, – принялся отговаривать её то ли в шутку, то ли всерьёз.

Она только закатила глаза, допила залпом остатки кофе и вышла на балкон. Она всегда выходила на балкон, когда злилась. Вот и сейчас вышла.

– Маш? – крикнул я, но слова остались без ответа. Слова продолжили ползать по кухне как слепые котята, она их тоже не слышала и не видела.

Я никак не мог подойти и обнять Машу сзади, хотя очень этого хотел. Я вообще не мог пошевелиться без её разрешения. В такие минуты я чувствовал себя безвольной марионеткой. Мне приходилось бороться со своими чувствами. Я скрипел зубами и ненавидел себя. Пока она снова не подходила ко мне.

– Ладно, пойдём, прогуляемся, – как ни в чём не бывало позвала она.

Мы никогда не спорили, не ругались, не срывали друг на друге злость. Маша успокаивалась на балконе, а я тут, на кухонном стуле.

– Я тебе погладила футболки. Красную или синюю? – крикнула она из спальни, и внутри у меня потеплело.

– Синюю, – ответил я, и так захотелось посмотреть ей прямо в глаза.

Маша зашла в кухню. В руках она держала вешалку с красным поло. Внутри похолодело, а желание гулять и вовсе пропало. Но когда мои желания её касались?

– Тебе в этой лучше, – кинула она мне и быстро отвела взгляд.

Иногда мне казалось, что она делает это всё мне назло. Но я постарался улыбнуться. Она постаралась улыбнуться в ответ. Погладила же. И одеться помогла. И разве есть разница, какой цвет? Главное же забота.

Мы спустились на улицу, я потянулся, чтобы взять Машу за руку. Она тут же засунула руки в карманы ветровки. Она даже не представляла, как я ненавидел эти её ветровки и карманы.

– Тепло же! – не выдержал я.

– Да откуда тебе знать как мне? – в ответ не выдержала она.

Нет, мы не ругались. Мы выясняли как ей в данный момент. Так я себе объяснил ситуацию и понял, что говорить сейчас бесполезно. Маша только открыла рот для очередного замечания, но её прервал телефонный звонок.

– Это Ирка, – буркнула она, будто оправдываясь.

Я только пожал плечами. Они часто трепались с Иркой и в свой мир меня особо не посвящали. Машка постоянно твердила, что подруга её не понимает, а Ирка, судя по всему, старалась успокоить и переубедить Машку.

– Алло! Я не могу сейчас. Мы с Ешкой гуляем, я ему всю неделю обещала, – раздражённо объясняла она в трубку.

– С Егором, – тут же шёпотом поправил я.

Как же это бесило. Почему она не могла называть меня нормальным именем, без этих кличек? Я же не собака, в конце концов. «А что если я заведу собаку», – пронеслась в голове её утренняя фраза. «Вместо тебя», – мысленно добавил я.

Маша, наверное, заметила, как изменилось моё выражение лица, и одарила меня своим фирменным взглядом, который вопрошал: «Ещё чего?»

Ничего. Правда, ничего. Я прекрасно знал, почему у нас всё так. Она прыгнула из одних отношений в другие. Машка всё ещё любила его, как ей можно что‑то предъявлять? Рома оставил её почти год назад, перед самым днём рождения. Не пришёл с цветами, крутым подарком, чего уж там, он совсем не пришёл. Зато пришёл я в компании наших общих друзей. С этого момента жизнь разделилась на «до» и «после».

Признаться честно, я вообще ничего не помню до нашего с Машей первого поцелуя. Будто жизни и вовсе не существовало. Зато, как только она коснулась меня губами, всё заиграло яркими цветами.

– Эй, да он сейчас тебя съест! – крикнул один из наших знакомых, войдя в кухню.

Остальные заржали. Теперь все за столом знали, что мы с Машкой поцеловались. Ну и пусть. Да, мы абсолютно ничего друг о друге не узнали. А зачем? Иногда лишняя информация усложняет жизнь. Тем более, целоваться на кухне с практически незнакомым человеком мне никто не запрещал.

Заплаканная Машка изо всех сил делала счастливый вид. Я уже тогда понимал, что всё не так.

Мы вернулись за стол и больше не целовались. Наверное, Машка стеснялась. Так я себя успокаивал. Когда все разошлись, я просто остался ночевать у неё. На диване, само собой. Перед сном она подошла и снова меня поцеловала. Мне показалось, я никогда в жизни не спал так крепко. После этой ночи мы стали жить вместе.

Я постоянно чувствовал присутствие другого мужчины. По четвергам Машка включала мелодраму и просила налить ей бокал вина. Конечно же, я знал, что она снова укутается в его флисовую безразмерную рубашку. Маша думала, я ни о чём не догадывался. Но я слышал, как она плакала и как перелистывала страницы альбома. Их с Ромой альбома.

Когда я спросил, почему у нас нет ни одной фотографии, она обиделась. Больше я ничего не спрашивал.

– Маш, он ушёл, не надо, – как‑то вечером я решил прекратить этот парад мазохизма.

Она не дала себя обнять. Наоборот, посмотрела так, будто это я сошёл с ума.

– Да что с тобой не так, Ешка? Зачем ты пришёл? Думаешь, всё про меня знаешь? – в тот вечер она сорвалась.

– Егор, – поправил я Машу и ушёл спать на свой диван.

Да, я так никуда с того дивана и не переместился. Маша продолжала держать меня рядом, но ближе не подпускала. Ничего, кроме жарких поцелуев перед сном и утреннего быстрого «чмок» в губы.

Я понимал, что с ней происходит и одновременно не понимал, что мне делать.

– Я люблю тебя, Маша, – сказал я на той самой прогулке после разговора с Иркой.

Казалось, весь мир вокруг нас остановился: городской шум затих, птицы перестали петь.

– Что? Ты не можешь, – прикрикнула на меня Маша как на собачонка. – Не надо. Не надо меня любить. Забудь.

Команда не сработала. Заведи собаку, милая. Со мной так не получится.

– Маш, ты не дослушала, – попытался я снова к ней обратиться, но она достала руки из карманов и взяла мои пальцы в свои.

– Ты не можешь меня любить, – повторила она, а в её глазах я увидел самый настоящий ужас. – Не можешь. Это ошибка, это точно ошибка.

– Но люблю, – спокойно повторил я, когда Маша уже вовсю плакала.

Она всё ещё думала, что я не догадывался о её бывшем Роме. Об этой дурацкой флисовой рубашке, мелодрамах и переписках, которые она листала перед сном. Само собой, их с Ромой переписках. Маша не догадывалась, что я давно знаю, что подарком на день рождения был именно я. Друзья решили таким образом помочь ей забыть Рому. Заткнуть с моей помощью дыру в Машкином прошлом. Получилось? Не думаю.

– Ешка, иди сюда, – попросила Маша, когда я отпустил её руки и сделал шаг назад.

Я знаю, что Машка хотела меня поцеловать. Она всегда меня целовала, когда назревал особенно острый конфликт. Но сегодня я не слушался и не подходил.

Как можно слушаться человека, который не в силах совладать ни со своими эмоциями, ни с волосами. Машкины тёмные волосы растрепались на ветру и она выглядела особенно жалко.

– Ешка, – позвала Машка и взглянула на меня с притворной теплотой.

– Я – Егор! – уже громче отозвался я и посмотрел на пустой переулок, куда прямо сейчас мог рвануть. Я знал, что Машка меня не догонит. Только вздохнёт с облегчением.

Она достала телефон и быстро набрала номер.

– Алло, Ирка, это я. Нет, не передумала. Срочно позвони в технический центр и спроси команду для модели Е‑370. Он не понимает моих слов. Мне надо его выключить.

Ирка попыталась подбросить пару идей, но Маша повысила голос:

– Конечно, я попыталась его поцеловать, чтобы он выключился! Не подходит, звони в центр, где покупали, на тебя же договор?

Выключить, значит, захотела? Сначала выключить, а потом новенького А‑400 попросит. Они всегда так делают. Завтра я скину все наши общие фотографии на флешку, и мы навсегда расстанемся. А потом Машка влюбится в другого. И я влюблюсь. Ромку она забудет через пару-тройку моделей. Гарантия год. Что будет через этот несчастный год, всем плевать.

Но пока мы оба в растрепанных чувствах стоим посреди улицы, я впервые решаюсь сам её поцеловать. Я никогда никого не целовал первым – не положено. К моему удивлению, Машка не отстраняется, отвечает на поцелуй, её зрачки расширяются. Я вижу, как она смотрит на меня совсем другими глазами. Кажется, получилось! Она влюбилась.

От этой новости у меня внутри всё нагревается. И Машка вскрикивает, будто обжигается о мои губы. А может, и правда обжигается. Ведь у меня изо рта идёт пар, и я точно понимаю – моя операционная защита не вывезла такой нагрузки. Нарушение алгоритмов часто вызывают поломки. Они просто обязаны включать блокировку на проявление чувств к партнёру, иначе чем мы будем отличаться от людей?

– Ешка, не оставляй меня! – кричит Машка, но звук её голоса всё дальше.

Замкнутая

Я очень много ем. Вот огромная сковородка, в ней макароны по-флотски. Кетчуп с майонезом обязательно перемешать, так вкуснее. Рядом кружка с киселём: сладким и тягучим. Но это не весь десерт, их у меня на выбор аж несколько штук: чизкейк ванильный, слоёный рулетик с маком и моя самая любимая пироженка-картошка в виде клубнички.

– Глянь, жопу какую отрастила, кто тебя такую полюбит? – высказалась Зоя Павловна в свой прошлый приезд.

Я так и не привыкла называть её мамой. Она меня с четырнадцати лет растила, когда я ещё могла похвастать длиннющими худыми ногами, шевелюрой до поясницы, красивым лицом и выразительными скулами. Да, когда‑то я была ого-го, не то что сейчас.

Зоя Павловна – сестра моей родной матери. Когда маму забрали в больницу, я даже не напряглась особо. Да и все вокруг говорили: «обойдётся». Вот только не обошлось ни фига. Так и доверяй людям. Несколько недель родственники передавали меня из семьи в семью.

«Не переживай, мы о тебе позаботимся» – ещё одна регулярная ложь. Когда каждый наигранно качает головой и практически не касаясь гладит тебя по голове, чувствуешь себя шавкой на передержке.

Маленькая, невзрачная собачонка. Только не лаяла, всё держала в себе. А что толку воздух сотрясать? Причины передавать меня из семьи в семью громоздились одна на другую. Я научилась собирать свой рюкзак с вещами быстрее, чем слышала очередной повод вытурить меня из дома.

– Юленька, ты же понимаешь, у нас ещё двое детей, мы тебе не сможем дать всё необходимое, – оправдывалась тётя Оля. – Да и до школы тебе ездить аж сорок минут на автобусе! Зимой ноги отморозишь, придатки застудишь. У тебя же вроде дядя недалеко живёт? Юль, ты меня слышишь?

Конечно, я всё слышала. И рюкзак собрала несколько дней назад, когда подслушала разговор тёти Оли и её телефонной подруги. Дети жалуются, что приходится ютиться вдвоём в одной комнате, да и отпуск не за горами. А одну меня не оставишь – мало ли чего.

Дядь Паша забрал меня к себе с превеликим удовольствием. Он жил один в маленькой неуютной студии, но мне выбирать не приходилось. Холодильник ночью гудел и ворчал, лампочки постоянно перегорали, а вода текла из крана еле тёплая. Спала я на синем надувном матрасе с кучей дырок, которые дядь Паша наспех заклеил скотчем, когда узнал, что я переезжаю к нему. За ночь матрас сдувался, и я просыпалась на твёрдом полу.

Документы на опеку оформлять не торопились, благо, соответствующие знакомые в нужном месте имелись. Я в это дело не лезла, да и вообще боялась пошевелиться, чтобы меня и отсюда не выгнали.

– Спишь? – спросил дядь Паша как‑то ночью.

Я слышала, как он ввалился в квартиру с очередных посиделок после работы. Притвориться спящей – лучшее, что мне пришло в голову. Когда я почувствовала холодные пальцы под пижамой, у меня перехватило дыхание. Казалось, склизкая медуза не спеша изучала всё моё тело. Пробежалась по коленям, замерла между ног, скользнула по животу и сжала грудь. Хотелось кричать, бежать, плакать. Но я сделала единственное, что смогла – сжалась в комок и начала считать.

Матрас под весом дяди сдулся ещё быстрее. Уснуть не получилось, поэтому я просто лежала с закрытыми глазами и ждала, пока всё закончится. На двадцать одной тысяче шестьсот дядь Паша заворочался, а медуза отпустила мою грудь. На двадцати трёх тысячах я подскочила и побежала в ванную. Закрывшись на замок, трясущимися руками нашла в телефоне номер Зои Павловны и позвонила. Рассказывать пришлось шёпотом, но казалось, женщина поняла всё с первого слова.

– Поживёшь немного у нас, потом придумаем что‑нибудь, – слегка картавила она и каждую неделю произносила одну и ту же фразу.

«У нас» – это она имела в виду себя и кота Маркиза. С ним мы за четыре года так и не нашли общий язык. Маркиз – лысое исчадие ада. Он драл в моей комнате обои, гадил в тапки и всячески выказывал недовольство по поводу моего здесь нахождения. В отместку я кормила его варёной рыбой вместо корма. Кот недовольно зыркал на меня жёлтыми глазами и угрожающе шипел.

– Не советую, – вслух предупреждала я уродца и замахивалась новенькой тапочкой.

Кот не отрываясь смотрел на меня и шевелил морщинистыми ушами. Так он предупреждал, что готов к войне. Нажаловаться на Маркиза его хозяйке – идея провальная, приходилось выкручиваться самой. Я не ждала защиты, только изредка представляла, что однажды придёт папа и заберёт меня к себе. Но он, конечно же, не приходил.

Я смотрела на себя в идеально чистое зеркало в прихожей и представляла, как выглядит отец. Вспоминать его не приходилось, он бросил нас раньше, чем я успела появиться на свет. А единственное наследство, которое от него досталось – густые волосы и выразительные скулы.

С друзьями в школе не складывалось – девчонки завидовали моей внешности, а парни постарше пытались затащить в постель. Но я нашла спасение – чебуреки Зои Павловны. Кстати, не только чебуреки, но и пирожки с капустой, картошкой, яйцом, а также вареники, пельмени, пышки, пончики и прочие вкусности, которыми ежедневно баловала меня тётка.

– Не реви, иди лучше ужинать. Наполеон по новому рецепту сделала, пробовать надо, – командовала Зоя Павловна, и мы вместе съедали добрую половину торта за один присест.

Тётю Зою язык не поворачивался назвать хрупкой женщиной. Со своей изжелта-русой карешечкой и десятком крупных колец на пухлых пальчиках она не шла, а плыла по воздуху. Двигалась Зоя Павловна быстрее, чем все знакомые мне люди. В её теле, казалось, спрятались сотни маленьких моторчиков.

– Ты Маркиза кормила? – каждый вечер спрашивала тётя и отодвигала от меня тарелку с едой.

Кот, как назло, жалобно мявкал и крутился в ногах, намекая на свой пустой желудок.

– Я тебя что, о многом прошу? Убирайся в своей комнате и корми котика! – ревела Зоя Павловна и выгоняла меня из-за стола.

Все выходные, пока она смотрела сериалы по телевизору, я не выходила из своей комнаты. А раз тётка больше доверяла своему котику, чем мне, – я устраивала бойкот и отказывалась есть и ходить в туалет. И если по второму пункту бойкот заканчивался часа через четыре, то по первому продолжался несколько дней. Потом я понимала, что тётке на самом деле плевать, ужинаю я или вовсе сбежала из дома с гастролирующим цирком.

Вот только из фокусов я знала разве что исчезновение еды из холодильника. После длительной голодовки я буквально опустошала полки с едой. Зоя Павловна якобы не замечала, что целая тарелка пирожков съедена, а две банки варенья исчезли без следа. На моё здоровье ей было категорически наплевать, поэтому резкий набор веса она предпочла не заметить.

Я поняла, что произошло страшное, когда впервые услышала обзывательство в школе: «Юлька-булка!» Забавно, но сразу не сообразила, что оно адресовано мне. А когда сообразила, лишние килограммы уже прочно закрепились на моей физиономии. Вместо борьбы я выбрала смирение и принялась старым проверенным способом заедать стресс. Жареная картошка с мясом, лазанья, пирог с вишней – все эти блюда я научилась готовить сама. После одиннадцатого класса кулинарные умения мне очень пригодились, ведь тётка при первой же возможности намекнула мне на переезд.

Подработка, учёба, съёмная квартира, отсутствие личной жизни – в общем‑то, всё как у людей. Но когда Зоя Павловна на прошлой неделе приехала и высказалась про мою жопу – мир тут же перевернулся. Я перестала быть невидимкой, а следовательно, и мои лишние килограммы.

Серьёзные проблемы требовали серьёзных решений. Пришлось купить этот новомодный замок на холодильник. Устанавливаешь таймер, защёлкиваешь и можешь открывать дверку только на три минуты за весь день. Циферблат на замке предательски отсчитывает секунды, а ты выбираешь только нужные тебе продукты. Умный сортировщик идёт в комплекте, рассчитывает вес и калории, блокирует вредную пищу, подсвечивая разным цветом нужные комбинации.

– Совсем с ума сошла? – высказалась Зоя Павловна в следующий свой приезд. – Мне тоже такое надо!

В глазах женщины читался восторг, а лицо лучилось мечтами о лучшей жизни. Но замок на холодильнике только казался хорошим решением. Через два дня настроение у меня резко ухудшилось, я даже попыталась сорвать дурацкую штуковину, но и тут разработчики всё продумали. Психуй хоть сколько – толку ноль. Три минуты в день и ограниченный выбор продуктов – всё, что у тебя есть в этой жизни. И вот тогда я начала спать всё свободное от работы время.

Когда часы сна показали мне красный индикатор, а на дисплее высветилось уведомление: «Вы спите более двенадцати часов в день уже десятые сутки», я испугалась. Так ведь недолго и всю жизнь проспать!

Решение пришло не сразу, но кодовый замок на кровать оказался мне просто необходим. Завела на восемь часов в сутки и закрепила под матрасом. Потом приехала специальная служба и завершила установку новомодного «Слипера». Встроенный будильник и индикатор слежения за положением тела и фазами сна. Звучало как сказка! На деле всё оказалось не так радужно: после восьми часов сна «Слипер» включал тонкую сетку тока, заставляющую подорваться с кровати. С каждой минутой сила тока увеличивалась, а диван превращался в устройство для пыток.

Смотреть сериалы приходилось в кресле, перекусы чипсами мне только снились, кока-кола исчезла из меню. Так я перестала смотреть телевизор и бесконечно листать социальные сети.

– Не хочешь сегодня сходить выпить? – через месяц моей жизни с замками предложил Валерка из соседнего кабинета.

«В принципе, один раз за месяц можно выпить пива с симпатичным коллегой. Ничего страшного не случится», – уговаривала себя я примерно секунды три с половиной, после чего согласилась.

Одним бокалом пива, конечно, не ограничилось. Потом бармен принёс шоты с ред буллом, егермейстером, текилой…

Сначала мы много разговаривали, потом танцевали, через полтора часа уже сидели и обнимались. Я с удовольствием запускала руки под его чёрную толстовку и прикасалась к сильным напряжённым рукам. Чуть позже я нащупала напряжение не только в мышцах рук.