Бал без пары

Леонид Громенко

Бал без пары

Зала царского дворца была устроена так, будто сама знала своё назначение. Высокие своды удерживали тепло сотни тел, позолота отражала свет свечей мягко и снисходительно, сглаживая черты, скрывая усталость, придавая лицам ту самую выразительность, которая появляется лишь в минуты всеобщего согласия. Музыка заполняла пространство не как звук, а как вещество – не оставляя промежутков, где могло бы возникнуть сомнение.

Здесь всё было рассчитано на сближение.

Платья касались друг друга, локти встречались чаще, чем требовали приличия, взгляды задерживались дольше допустимого и тут же отводились, будто боялись быть замеченными. Смех вспыхивал без причины и также без причины стихал, уступая место шёпоту. Любовь в этот вечер не искали – её предполагали, как предполагают солнце после долгого ненастья.

Война со Швецией закончилась.

Россия позволила себе вечер.

Любовь здесь имела множество форм: в уверенной руке на женской талии, в снисходительном кивке мужа, в терпеливом взгляде жены, уже знающей, сколько именно терпения потребуется. Это была любовь упорядоченная, проверенная, одобренная – прошедшая через списки потерь и вернувшаяся с ними живой.

И потому особенно заметен был тот, кто в эту стройную картину не вписывался.

Владимир Перепёлкин сидел у стола, чуть в стороне от танцующих, и не участвовал ни в чём. Его одиночество не было вызывающим – напротив, оно казалось почти скромным, будто он сам извинялся за него своим никчёмным присутствием. Но именно это делало его особенно заметным.

Когда все соединяются, разъединённость кажется преступлением.

Сорок лет – возраст, в котором одиночество уже не объясняют ожиданием.

В такие годы либо любят, либо считаются неспособными к этому.

Он сидел прямо, положив тяжёлые ладони на край стола, и смотрел не на танцующих, а будто сквозь них – туда, где музыка уже не имела власти. Лицо его не выражало ни тоски, ни раздражения – только внимательное, спокойное присутствие человека, привыкшего наблюдать.

Бал продолжался, танец закончился, и пустота рядом с Перепёлкиным перестала быть допустимой.

К нему подсели.

Слева – Владимир Дмитриевич Долгоруков, наследник славного рода, человек аккуратный, правильный, с уверенностью того, кто всегда на своём месте. Рядом с ним – жена, улыбчивая, свежая, держащаяся так, будто весь порядок мира держался на её умении молчать вовремя.

Справа – Авраам Никитич Лопухин, плотный, шумный, не желающий признавать ни возраст, ни пределы. При нём – невеста, уже четвёртая по счёту, что ничуть не мешало ей смеяться громче прочих.

– Ну, Владимир Петрович, – сказал Лопухин, – опять вы нас позорите.

– Чем же? – спокойно спросил Перепёлкин.

– Да всем! Бал, победа, дамы – а вы сидите, будто на похоронах.

– На похоронах сидят тише, – заметил Перепёлкин.

Долгоруков усмехнулся.

– Он всегда так, – сказал он жене. – Всё у него с замечаниями. Умный человек.

– Не просто умный, – подхватил Лопухин. – Посмотрите: высокий, плечистый, подбородок – хоть монету чекань. Я таких в книжках видел.

– В каких? – спросил Перепёлкин.

– В умных, – отмахнулся Лопухин.

Женщины засмеялись.

– Женщина, – сказал Долгоруков спокойно, – это прежде всего порядок. Когда в доме есть женщина, мужчина становится завершённым. Есть кому следить за бытом, есть ради кого держать лицо.

Жена кивнула, подтверждая формулу.

– А по мне, – рассмеялся Лопухин, – женщина нужна, чтобы жить было приятно. Чтобы вечером было куда лечь, утром – к кому повернуться. Остальное – разговоры.