Пепел на белом шёлке

Он молчал. Тишина между ними была такой плотной, что слышно было, как в другом конце зала тикают старые часы. Джонни смотрел на её руки. Мэри заметила, что он заворожен тем, как она поправляет край манжета.

– Знаешь, – его голос вдруг стал низким, почти интимным, – когда ты злишься, твой платок начинает подрагивать в такт пульсу на шее. Это забавно. Единственное живое место в этом мертвом здании.

Он медленно протянул руку и накрыл её ладонь своей. Его кожа была горячей, почти обжигающей по сравнению с её ледяными пальцами. Мэри вздрогнула, но не отдернула руку. Это было как шаг в бездну – страшно, необратимо и странно необходимо.

– У тебя руки пахнут мятой, – прошептала она, теряя нить спора.

– А у тебя – страхом, – отозвался он. – И немного… домом. Не знаю, почему. Я никогда не был в домах, где пахнет так спокойно.

Он сжал её пальцы. Не грубо, но властно. В этом жесте было больше отчаяния, чем в любом его крике. Джонни Блэкдан, король школы и гроза дорог, сейчас держался за руку девушки, которую презирал, как за спасательный круг.

– Читай, Джонни, – её голос дрогнул, но остался твердым. – Первая строчка. «Четырнадцать штатов…» Просто попробуй. Я не буду смеяться.

Он сглотнул. Желваки на его скулах заходили ходуном. Он опустил взгляд на учебник, концентрируясь на первой букве так, будто это была мишень в прицеле.

Че-тыр-над-цать… – прохрипел он. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он выплевывал камни.

Мэри не отпускала его руку. Она чувствовала, как его ладонь увлажняется от напряжения, как мелко дрожат его пальцы. Она видела, какую цену он платит за эти несколько слов.

– Хорошо, – шепнула она, когда он закончил предложение. – Дальше.

Он поднял на неё глаза. В этот момент в них не было льда. Там была голая, неприкрытая боль человека, который впервые позволил кому-то увидеть свою слабость.

– Зачем ты это делаешь, Руймеса? – спросил он, и в его устах её имя больше не звучало как оскорбление. – Зачем тебе спасать того, кто завтра снова толкнет тебя в коридоре, просто чтобы не потерять лицо перед придурками в куртках?

– Потому что я знаю, что за этой курткой кто-то есть, – ответила она, медленно забирая свою руку. Холод тут же вернулся, кусая кожу. – И потому что я не умею бросать людей на поле боя. Даже если это поле боя – учебник истории.

Джонни криво усмехнулся, возвращая свою маску сарказма, но в глазах осталось что-то надломленное.

– Ты странная, Мэри. Ты как этот город – снаружи туман и камни, а внутри… черт знает что. Но я это выясню. Клянусь, я доберусь до того, что ты там прячешь под этими слоями ткани.

Он снова уткнулся в книгу. До конца часа он прочитал еще три абзаца. Это был самый долгий час в его жизни. И самый честный.

Когда они выходили из библиотеки, туман в коридорах казался не таким густым. На пороге Джонни остановился, надевая наушники.

– Завтра в то же время? – спросил он, не глядя на неё.

– В то же время, Блэкдан. И принеси свои рисунки. Те, что ты прячешь в конце тетради.

Он замер, наполовину натянув капюшон. Обернулся, и на его лице промелькнула тень испуга, смешанного с восхищением.

– Ты слишком много видишь, Мэри. Это тебя погубит.

Или спасет, – ответила она и зашагала к выходу, чувствуя, как его взгляд жжет ей спину.

Дождь снаружи затих, оставив после себя лишь тяжелую, серую вату, нависшую над Сан-Франциско. В библиотеке стало темнее. Лампы над столами гудели – низкий, раздражающий звук, похожий на роение мух.

Мэри собирала книги, стараясь не смотреть на Джонни, но его присутствие ощущалось как статическое электричество перед грозой. Воздух между ними все еще вибрировал от того недолгого прикосновения, от тепла, которое теперь казалось клеймом на её коже.

– Ты ведь не расскажешь никому? – Джонни все еще сидел, низко опустив голову. Капюшон скрывал его лицо, но голос выдавал его – он звучал надломленно, обнажая ту самую гниль, о которой она говорила. – Если кто-то узнает, что Блэкдан путает «b» и «d» и держится за ручку с монашкой, чтобы не расплакаться над параграфом… я превращу твою жизнь в ад, Мэри. Обещаю.

Мэри застегнула рюкзак. Металлический звук молнии прорезал тишину, как выстрел. Она выпрямилась и посмотрела на него – не сверху вниз, а прямо, в самую суть этого колючего, израненного зверя.

– Моя жизнь и так не курорт, Джонни. Твои угрозы пахнут дешевым блефом. – Она на мгновение замешкалась, глядя на его сцепленные пальцы. – И я не монашка. Я просто верю в то, что выше этого дерьма вокруг. Тебе бы тоже не помешало во что-то верить, кроме своего отражения в витринах.

Джонни вскинул голову. Саркастичная ухмылка вернулась на его губы, но она была кривой, как шрам.

– Я верю в бензин, Руймеса. В скорость и в то, что музыка должна орать так сильно, чтобы заглушить мысли. – Он поднялся, медленно, словно у него болело каждое сухожилие. – А ты… ты веришь в сказки. Но сказки не выживают в Ричмонде. Здесь либо ты ешь, либо тебя едят.

Он подошел ближе. Теперь она чувствовала запах его пота, смешанный с тем самым мятным ароматом и чем-то металлическим – так пахнет кровь, если прикусить губу от злости.

– Ты звал меня по имени, – тихо сказала она. – Там, минуту назад. Не «Мэри».

Не «смертница». Ты звал меня Руймеса.

Джонни замер. Его зрачки на мгновение расширились, поглощая свет ламп. Он выглядел так, будто она ударила его под дых.

– Ошибся, – бросил он, отводя взгляд. – Слишком сложное слово. Я же дислексик, забыла? У меня язык заплетается об твои корни.

Он резко развернулся и зашагал к выходу, но у самых дверей обернулся. Его фигура в дверном проеме казалась черным провалом на фоне пыльных стеллажей.

– И убери этот взгляд, Умар. Как будто ты нашла потерянного щенка. Я не щенок. Я волк, который попал в капкан, но если ты подойдешь слишком близко – я отгрызу себе лапу, а потом перегрызу тебе горло. Просто чтобы не чувствовать себя обязанным.

Дверь библиотеки захлопнулась с тяжелым вздохом.

Мэри осталась одна. Она медленно опустилась на край стола, чувствуя, как дрожат колени. Она коснулась своего платка – там, где его пальцы едва задели ткань. Ей казалось, что это место теперь выжжено кислотой.

Внутри неё боролись два чувства: ледяной страх перед этим парнем, в котором тьмы было больше, чем в туманных закоулках города, и странное, почти запретное желание снова увидеть тот момент, когда его лед трескается.

Она вышла на улицу. Возле ворот её ждала Самира. Сестра стояла у машины, скрестив руки на груди, её лицо было серым от усталости, а от одежды пахло лекарствами и безнадежностью.

– Долго ты, – Самира внимательно посмотрела на Мэри. – Ты вся какая-то… взвинченная. Что случилось? Этот Блэкдан что-то сделал?

Мэри посмотрела на свои руки. Они все еще помнили жар его ладони.

– Нет, Сами. Ничего он не сделал. Просто… история оказалась сложнее, чем я думала.

– История всегда сложная, – Самира открыла дверцу. – Особенно когда она еще не написана. Поехали домой. Надо совершить намаз. Нам обеим нужно немного тишины.

Мэри села в машину. Пока Самира выруливала со стоянки, Мэри смотрела в зеркало заднего вида. Там, в тени школьного здания, она заметила красный огонек сигареты. Джонни не уехал. Он стоял там, в тумане, один, прислонившись к своей окровавленно-черной машине, и смотрел им вслед.

Любовь в этом мире была приговором. И Мэри только что услышала первый удар судейского молот

***

Вечер в их маленькой квартире на окраине пах жареным луком и молитвенными ковриками. Мэри расстелила свой коврик в углу, но когда закрыла глаза, вместо священных слов перед ней возникли буквы, танцующие в учебнике Джонни.

Она вспомнила его рисунки. На полях тетради, которую он пытался спрятать, были не просто каракули. Там были острые, рваные линии – лица людей без глаз, мосты, уходящие в никуда, и странные, ломаные крылья.

«Ему не нужна история», – подумала Мэри, опускаясь на колени. – «Ему нужно, чтобы кто-то не побоялся его темноты».

Она склонилась в земном поклоне, и холодный пол обжег лоб. В ту минуту она молилась не только за родителей. Она молилась за волка, запертого в золотой клетке и грызущего собственные кости от одиночества.

Глава 4

В ту ночь туман Сан-Франциско решил окончательно стереть границы. Он заползал в щели старых оконных рам, принося с собой привкус соли и предчувствие беды. В квартире Умаров пахло шалфеем и застарелым горем, которое Самира безуспешно пыталась вытравить уборкой.

Мэри сидела на подоконнике, глядя вниз, на пустую улицу. Её четки замерли. В 2000-м году тишина была редким товаром, но здесь, на окраине Ричмонда, она казалась почти осязаемой.

Вдруг тишину распорол знакомый, утробный рык двигателя. Черная «Нова» вынырнула из белесой мути, как призрак. Джонни Блэкдан не просто припарковался – он бросил машину посреди дороги, даже не выключив фары. Два мертвенно-белых луча пробили мглу, упираясь в стену их дома.

Сердце Мэри пропустило удар, а затем забилось часто-часто, отдаваясь эхом в кончиках пальцев.

– Самира спит? – прошептала она самой себе, глядя, как долговязая фигура выбирается из салона.

Джонни был без куртки. В одной тонкой футболке, насквозь промокшей от мелкой измороси, он выглядел неприкаянно. Он не шел к двери, он просто стоял, задрав голову и всматриваясь в окна, словно искал в этом бетонном муравейнике единственный источник тепла.

Мэри накинула платок – небрежно, просто чтобы прикрыться – и выскользнула в коридор. Ступеньки лестницы скрипели под её весом, как кости старого скелета.

Когда она открыла тяжелую входную дверь, холодный воздух ударил ей в лицо, принося запах мокрой шерсти, табака и – внезапно – горького миндаля. Джонни стоял в трех шагах. Его трясло. Крупная дрожь сотрясала его плечи, а волосы липли ко лбу, делая его похожим на утопленника, который забыл, что ему полагается быть мертвым.

– Ты с ума сошел? – Мэри вышла на порог, обнимая себя за плечи. – Который час, Блэкдан? Моя сестра вызовет полицию, если увидит тебя здесь.

– Пусть вызывает, – его голос был хриплым, сорванным, будто он кричал последние три часа. – Мне плевать на полицию, Мэри. Мне плевать на всё.

Он шагнул ближе. Фары его машины подсвечивали его со спины, создавая вокруг него нимб из водяной пыли. Он выглядел как падший ангел, у которого отобрали даже право на гнев.

– Я не могу дышать, – выдохнул он, и это не было метафорой. Он действительно хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. – В том доме… там стены пахнут мертвечиной и дорогим мылом. Моя мать спросила, почему я провалил тест, и я… я просто не смог ей ответить. Буквы, Мэри. Они снова начали бегать.

Он протянул руку и вцепился в косяк двери прямо над её головой. Мэри оказалась зажата между дверью и его телом. От него исходил такой жар, что туман вокруг них начал таять.

– Почему ты приехал сюда? – спросила она, заставляя себя смотреть ему в глаза. Там, за ледяной сталью, она увидела чистый, неразбавленный ужас.

– Потому что ты – единственный человек, который не смотрит на меня как на мусор или как на трофей, – Джонни наклонился ниже. Его лицо было мокрым – то ли от дождя, то ли от слез, которые он никогда бы не признал. – Ты смотришь так, будто я… существую. На самом деле существую.

Он замолчал. В тишине было слышно, как капает вода с козырька подъезда. Мэри чувствовала его прерывистое дыхание на своих губах. Это было неправильно. Это было опасно. Каждый нерв в её теле кричал о том, что нужно закрыть дверь и запереться на все замки. Но её рука, словно живущая своей жизнью, поднялась и коснулась его мокрой щеки.

Кожа была обжигающей. Джонни замер, его глаза расширились. Он прижался к её ладони, как измученный жаждой к источнику.

– У тебя руки пахнут… домом, – повторил он свой бред из библиотеки. – Мэри, скажи мне, что я не сошел с ума. Скажи, что это не просто мой очередной трип.

– Ты не сошел с ума, Джонни, – шепнула она, чувствуя, как внутри неё что-то безвозвратно надламывается. – Ты просто живой. А быть живым – это больно.

В этот момент он не выдержал. Он не поцеловал её – нет, это было бы слишком просто. Он уткнулся лбом в её плечо, прямо в ткань её платка, и его пальцы судорожно сжали края её кофты. Это было признание в полной, абсолютной капитуляции.

– Я ненавижу тебя за это, – проглушил он ей в плечо. – За то, что ты заставляешь меня это чувствовать.

– Я тоже себя ненавижу, – ответила Мэри, закрывая глаза.

Сверху, в окне второго этажа, зажегся свет. Самира проснулась.

– Тебе надо уходить, – Мэри попыталась отстраниться, но Джонни держал её крепко, словно она была последним мостом над пропастью.

– Дай мне еще минуту, – попросил он. – Просто минуту тишины. Без музыки, без фальши, без этого гребаного города.

Они стояли в круге света от фар «Шевроле», два обломка разных миров, которые на долю секунды совпали пазами. В ту минуту не было ни религии, ни дислексии, ни прошлого. Был только холодный дождь и двое сирот – одна потеряла родителей на шоссе, другой терял себя каждый день в зеркалах собственного дома.

Джонни резко отстранился, когда на лестничной клетке послышались шаги Самиры. Он посмотрел на Мэри – взгляд был диким, почти безумным.

– В понедельник, – бросил он, отступая в туман. – Принесу рисунки. И не надейся, что я буду вежливым.

Он прыгнул в машину, и «Нова» с визгом покрышек сорвалась с места, исчезая во мгле. Мэри осталась стоять на пороге, прижимая ладонь к тому месту на плече, где остался холод его лба.

Дверь за спиной открылась. – Руймеса? – голос Самиры был тревожным. – С кем ты разговаривала? Что это был за шум?

Мэри медленно повернулась. В её глазах Самира увидела что-то такое, чего там никогда не было раньше – отблеск лезвия, которое только что вошло в сердце по самую рукоять.

– Просто ветер, Сами, – солгала Мэри, и вкус лжи на губах был соленым, как кровь. – Всего лишь ветер с залива.

Глава 5

Понедельник в Сан-Франциско выдался болезненно ярким. Солнце, вынырнувшее из-за тумана, резало глаза, обнажая всю неприглядную правду города: трещины на асфальте, ржавчину на пожарных лестницах и усталость в лицах прохожих. В школе Ричмонд-Дистрикт пахло жареной едой из столовой, хлоркой и предчувствием шторма.

Мэри чувствовала себя так, словно с неё заживо сняли слой кожи. Каждый раз, когда в коридоре хлопала дверь шкафчика, она вздрагивала. Ей казалось, что на её плече, там, где Джонни оставил холод своего отчаяния, проступило несмываемое пятно.

Джонни не появился ни на первом уроке, ни на втором. Мэри сидела за партой, бездумно глядя на доску, и кожей ощущала пустоту на том месте, где обычно пульсировала его ярость.

– Ты сегодня сама не своя, – прошептала одноклассница, когда они столкнулись у автоматов с газировкой. – Вид такой, будто ты всю ночь вела переговоры с джиннами.

– Хуже, – буркнула Мэри, забирая банку колы. – С Блэкданом.

– О-о, сочувствую. Говорят, его вчера видели в «Адмирале», он чуть не разнес барную стойку из-за того, что кто-то косо на него посмотрел. Он невменяемый, Мэри. Будь осторожна.

Мэри ничего не ответила. Она знала, что «невменяемость» Джонни – это просто способ не кричать от боли.

В библиотеке в четыре часа дня было подозрительно тихо. Даже библиотекарша, мисс Грабб, пахнущая нафталином и старым чаем, куда-то исчезла. Мэри сидела за тем же столом в углу. Свет падал на полированную поверхность дерева, выхватывая пылинки, танцующие в воздухе.

Джонни вошел бесшумно. На этот раз он не грохотал ботинками. Он просто возник из теней между стеллажами, словно его соткал сам туман. На нем была серая толстовка, капюшон опущен. Лицо – бледное, почти прозрачное, глаза – две дыры, прожженные сигаретой в белом полотне.

Он сел напротив и молча положил на стол старую тетрадь в черном кожаном переплете. Она была обшарпана по краям и пахла табаком и чем-то очень старым, как чердаки заброшенных домов.

– Вот, – его голос был сухим, как осенний лист. – Ты просила. Не спрашивай, зачем я это принес. Наверное, просто хотел посмотреть, как ты будешь морщиться от отвращения.

Мэри медленно протянула руку. Её пальцы коснулись обложки, и она почувствовала легкую вибрацию, словно тетрадь была живым сердцем, вырванным из груди. Она открыла первую страницу.

Там не было букв. Там была тьма, облеченная в линии.

Это были рисунки, сделанные углем и тушью. Ломаные силуэты Сан-Франциско, где мост Золотые Ворота выглядел как хребет доисторического чудовища, впивающегося в небо. На следующей странице – человеческое лицо, наполовину скрытое тенью, где вместо одного глаза была черная воронка, затягивающая в себя пространство. Линии были нервными, злыми, они буквально прорезали бумагу насквозь.

– Джонни… – выдохнула она, не в силах оторвать взгляд. – Это… ты видишь мир таким?

– А ты видишь его в розовых соплях и нимбах? – он горько усмехнулся и вытащил из кармана мятую пачку жвачки. – Мир – это мясорубка, Мэри. Просто некоторые из нас уже внутри, а некоторые, вроде тебя, стоят в очереди и думают, что их пронесет.

Она перелистнула еще страницу и замерла. Дыхание перехватило.

На весь разворот была изображена девушка. Она стояла на фоне туманного берега океана. Её платок развевался на ветру, превращаясь в дым. Лица не было видно, но поза – гордая, прямая и бесконечно одинокая – была узнаваема до боли. Под рисунком была выведена всего одна фраза, рваными, почти нечитаемыми буквами: «Она молчит так громко, что у меня течет кровь из ушей».

Мэри подняла голову. Джонни смотрел на неё в упор. Его пальцы нервно теребили завязки толстовки. В библиотеке стало так тихо, что слышно было, как бьется муха о стекло где-то в конце зала.

– Почему я? – её голос был едва слышным шепотом.

Потому что ты не боишься смотреть на мои буквы, когда они превращаются в мусор, – Джонни подался вперед. Запах мяты и металла стал почти осязаемым. – И потому что, когда я рисовал это… я впервые за неделю не хотел разбить зеркало в ванной.

Он протянул руку, словно хотел коснуться её щеки, как она коснулась его у порога, но его пальцы замерли в нескольких сантиметрах. Он боялся. Этот парень, который не боялся ничего, дрожал перед прикосновением к ткани её хиджаба.

– Ты меня ненавидишь, Джонни? – спросила она, и её сердце билось так сильно, что, казалось, оно сейчас выскочит из груди прямо ему в ладони.

– Каждой клеткой своего гребаного тела, – ответил он, и в его глазах блеснуло что-то, что было гораздо страшнее ненависти. – Я ненавижу то, что ты делаешь со мной. Я ненавижу, что я помню вкус дождя на твоем пороге. Я ненавижу, что ты – единственная правда в этом фальшивом городе.

Он резко вырвал тетрадь из её рук и захлопнул её. Звук удара бумаги о дерево эхом разнесся по библиотеке.

– Давай заниматься, Умар. Четырнадцать штатов, Гражданская война, смерть и налоги. Давай вернемся к тому, что понятно. Потому что то, что происходит сейчас… я этого не вынесу.

Мэри открыла учебник, но буквы перед её глазами тоже начали плыть. Не так, как у него. У неё они расплывались от слез, которые она не имела права проливать.

– Хорошо, – сказала она, сглатывая ком. – Глава пятая. Реконструкция Юга.

– Реконструкция, – эхом отозвался он, глядя на её сцепленные пальцы. – Нельзя реконструировать то, что изначально было построено на песке, Мэри. Можно только разрушить до конца и надеяться, что из пепла что-то вырастет.

Они просидели так два часа. Он читал, спотыкаясь на каждом слове, а она исправляла его, её голос был мягким, как шелк, но внутри неё кричала буря. Она понимала: это не просто занятия. Это была операция на открытом сердце без наркоза. И оба они рисковали не дожить до финала.

Когда они выходили, Джонни остановил её у дверей.

– В пятницу будет вечеринка у Миллера, – бросил он, не глядя на неё. – Там будут все.

Ты же знаешь, я не хожу на такие вещи, Джонни.

– Приходи, – он обернулся, и на его лице на мгновение проступила та самая уязвимость, которую она видела ночью. – Просто приди. Мне нужно знать, что в той толпе дерьма есть хоть одно живое лицо. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» прозвучало из его уст как признание в любви. Или как смертный приговор.

Джонни долго не уходил. Он сидел, откинувшись на жесткую спинку библиотечного стула, и смотрел, как Мэри аккуратно, почти благоговейно, убирает его тетрадь с рисунками на край стола. В этом жесте было столько непрошеной нежности, что у него заныли зубы. Ему хотелось выхватить тетрадь, швырнуть её в мусорное ведро или рассмеяться ей в лицо, сказав, что всё это – глупая шутка. Но пальцы онемели, пригвожденные к столу её спокойствием.

– Знаешь, Умар, – он нарушил тишину, когда она уже потянулась за своей сумкой. Голос его стал сухим, с привкусом осени. – Ты ведь понимаешь, что спасать меня – это самая паршивая инвестиция в твоей жизни? Я – дефектная модель. У меня внутри что-то перегорело еще до того, как я научился завязывать шнурки.

Мэри остановилась. Она посмотрела на него через плечо. Свет лампы падал так, что её лицо казалось высеченным из слоновой кости, а синий шелк платка поглощал остатки дня.

– Мой отец говорил, что дефектные вещи часто оказываются самыми ценными, Джонни. – Она едва заметно улыбнулась, и в этой улыбке было больше горечи, чем сарказма. – Потому что в них виден труд того, кто пытался их починить. Или боль того, кто их сломал.

– Твой отец был философом или просто любил копаться в старье? – Джонни попытался вернуть себе привычный тон, но вышло жалко.

– Он был врачом, – коротко ответила она. Запах антисептика и старой кожи снова на мгновение заполнил её легкие. – Он знал, как выглядит смерть, и поэтому ценил каждую трещину в жизни.

Джонни отвел взгляд. Ему стало тошно от собственной мелочности. Он встал, и стул снова пронзительно заскрипел по паркету. Библиотека ответила ему глухим эхом.

Приходи в пятницу, Мэри, – повторил он, уже у самой двери. Он не обернулся, но она видела, как напряглись его плечи под серой тканью толстовки. – Даже если ты просто постоишь в углу и будешь осуждать нас всех своим праведным видом. Мне плевать. Просто… будь там.

Он ушел, оставив после себя шлейф мяты и холодного одиночества.

Весь путь до дома Мэри чувствовала, как в кармане куртки жжет записка с адресом Миллера, которую Джонни вложил в её ладонь в последний момент. Сан-Франциско погружался в вечернюю синеву. Огни на мосту Золотые Ворота зажигались один за другим, похожие на капли раскаленного золота, падающие в холодную воду залива.

Дома Самира уже накрывала на стол. Квартира пахла жареным тмином и свежим хлебом – запахи, которые должны были успокаивать, но сегодня они казались Мэри чужими.

– Ты сегодня долго, – Самира внимательно посмотрела на сестру, вытирая руки о передник. – Снова этот… Блэкдан?

– У него дислексия, Сами, – Мэри села за стол, не снимая платка. Пальцы мелко дрожали. – Он не может читать. Буквы для него – это просто шум. Ты представляешь, каково это – жить в мире, где всё вокруг кричит, а ты не можешь разобрать ни слова?

Самира замерла с тарелкой в руках. В её глазах промелькнула тень – та самая, что появлялась каждый раз, когда речь заходила о несправедливости мира.

– Это грустно, Руймеса. Но это не повод впускать его в нашу жизнь. У него есть родители, деньги, врачи. У нас – только мы. Ты ведь помнишь, что случилось в Окленде? Тебе плюнули на хиджаб только за то, что ты прошла мимо не той компании. А этот парень… он и есть та самая компания.

– Он не такой, – тихо сказала Мэри.

– Все они такие, пока им не станет скучно, – Самира поставила тарелку перед сестрой. Хлеб был теплым, но Мэри не могла проглотить ни куска. – Не пытайся лечить волка, который привык кусать. Он все равно отгрызет тебе руку, как только она станет ему не нужна.

Мэри молчала. Она думала о рисунках в черной тетради. О девушке, чей платок превращался в дым. Джонни не просто кусал мир – он пытался его зарисовать, чтобы тот перестал его пугать.