Третий

Владимир Илюша

Третий

"Лучший отдых для мозга, это когда мышление происходит вне тела и выше головы или в пространстве, или же на других уровнях, но именно вне тела. Во всяком случае, так было у меня; ибо как только это происходило, тут же наступало чрезвычайное успокоение; с тех пор я чувствую напряжение тела, но мозговую усталость – никогда"

Шри Ауробиндо.

«Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего не бывает потаённого, что не вышло бы наружу»

Евангелие от Марка, 4-22.

Утро. Спешу на работу.

С надеждой на удачный день распахиваю входную дверь подъезда. Завожу машину. Пока греется двигатель, счищаю свежий, нападавший за ночь снег с крыши и стекол. Всю ночь вьюжило, и местами намело полуметровые сугробы. Да и сейчас ещё вьюга не до конца угомонилась – снежные завихрения вальсируют там и здесь во дворе, временами нападая и пытаясь непременно засыпать мелкого и колючего снега за воротник и в лицо.

Трогаюсь. По радио передают прогноз погоды, предупреждают о плохой видимости на дорогах. «Надо включить противотуманки» – думаю я про себя, и, словно отмахиваясь от назойливой мухи, переключаю магнитолу c радио на CD.

Спокойно проезжаю город. Основные дороги уже почищены, поэтому никакого волнения от непогоды и проблем с ездой не испытываю. Тихо урчит печка, переключаю тумблер, и теперь тепло идет также и к ногам.

Приятно играет музыка. Поворот на отворотку за город. Здесь дороги уже не так хорошо чищены, местами заметены. Да и вьюга здесь, не сдерживаемая домами, словно щитами обороняющихся воинов, разгулялась не на шутку.

Наконец, долгожданный перекрёсток, в котором только три дороги и одна из них, которая направо, ведёт прямиком до работы. Всего то 7 километров, без этих бесконечных лежачих полицейских, пешеходных переходов, железнодорожных переездов и прочей водительской радости, после которой обычная поездка из пункта А в пункт Б превращается в целый подвиг. Хотя, нет. Подвиг на дороге – это когда удалось спокойно добраться до нужного места и не взорваться с раздражением и матами на очередного горе водителя или пешехода, пересекающего дорогу где попало, да ещё и какими-то хаотичными зигзагообразными передвижениями.

Поэтому, обычно езжу по объездной. На два километра больше, зато нервы целее, да и машина тоже.

И вот ждешь этот перекресток обычно, потому что когда его проезжаешь, появляется такое приятное, ни с чем не сравнимое ощущения спокойствия, что, вот, город позади, а теперь уже прямая дорога с минимумом напрягающих факторов и дивной, просыпающейся природой. Поворачиваю. На душе хорошо. На лице – улыбка.

Вдруг появляется ни с чем не сравнимое чувство тяжести и холода в центре груди. Сам перекрёсток находится в ложбине и после поворота нужно примерно метров 300 забираться в гору. И как раз на этом подъеме вьюга вальсирует с бешенным ритмом и напором. Дорога с одной стороны была сильно занесена, нанесло с северной стороны. Видимость отвратительная, ничего не видно. Пытаюсь понять природу неприятного чувства в груди, а по первым ощущениям оно было похоже на обычный страх, и сбрасываю газ, чтобы проехать опасный участок подъема помедленнее.

Вдруг в глаза резко ударил свет фар, и я хотел вывернуть в сторону, но сильный удар, от которого сработали подушки безопасности, не дал мне среагировать и вообще что-либо сделать. Всё произошло за считанные секунды.

Рагнорек явился предо мной в образе старого огромного ЗИЛа, у которого был лишь слегка помят бампер. Зато у моей машины был разворочен весь перед, точнее, он был смят в гармошку, фары разбиты, а из-под днища струйкой вытекала жидкость.

Из ЗИЛа вывалился пацан. Целый, гад, ни царапины, и пьянющий, видно сразу, к гадалке не ходи. Он шатающейся походкой подошел ко мне:

– Эй, чувак, ты чё там?

И тут только я заметил, что за всей этой картиной я наблюдаю сверху и чуть сбоку, словно паря в нескольких метрах от места аварии. Вижу, как рядом останавливаются другие машины. Водители из них оказались более вменяемыми, начали тормошить меня, то есть того, кто был сейчас в моей машине, кто-то уже по телефону вызывал скорую и гаишников. А меня это всё так удивляло, как это так, я тут и там. Только там, в разбитой машине я какой-то весь в крови и неподвижный, а здесь, наверху, я как живой, и чувствую себя прекрасно. Вот только вопросов в голове рой, и только я подумал, что это со мной, не умер ли я, и как вообще всё это объяснить, как кто-то потрогал меня за правое плечо, и я обернулся.

Прямо за мной стоял я. Это уже третий по счёту.

«Нормально,– говорю себе.– Я клонировался»

«Я думал, что в момент смерти приходит ангел, а пришёл сам к себе».

Я даже сразу и не понял, сказал ли это вслух или подумал, но этот «Третий», как я его потом про себя называл, незамедлительно ответил на моё замечание:

– А кто тебе сказал, что ты умер?

– Тогда почему я здесь, а не там, в машине? И для чего ты мне явился? Ты будешь меня провожать по туннелю?

Третий я раскатисто рассмеялся.

– Ты думаешь так, потому что твой жизненный опыт, знания, за которые ты даже сейчас, в этой ситуации,– он кивнул головой вниз, на разбитую машину,– цепляешься, подсказывают тебе только такой вариант происшедшего. Даже если я тебе сейчас объясню, почему я так выгляжу, ты всё равно не поверишь. Ты даже сейчас цепляешься за догмы, верования, то, что ты считаешь единственно правильным объяснением увиденного. Но это не так. И не потому, что твои знания ошибочны. Не только. Меня бы очень устроило, если бы ты сейчас не донимал меня своими расспросами. Я здесь лишь для того, чтобы показать тебе кое-что и ещё сказать тебе одну важную вещь. Хочешь ты этого или нет, но тебе придется выслушать меня, а на них,– он указал на беготню и крики вокруг столкнувшихся машин,– не обращай никакого внимания.

Внезапно в руках у него появилась большая шкатулка, золотистого цвета, с изумрудного цвета пластиной на крышке. На этой пластине необычным шрифтом были выгравированы мои фамилия, имя, отчество. Такой необычный шрифт я видел впервые.

Третий открыл передо мной эту шкатулку, и на внутренней стороне крышки, словно на экране летнего кинотеатра, я увидел мелькающие кадры какого-то фильма, который лучом вырывался из шкатулки и проецировался на откинутую крышку с большой скоростью. Присмотревшись к быстро мелькающим кадрам, я понял, что фильм этот про мою жизнь.

Вот я совсем маленький, затем старше, садик, школа, работа, институт, разные события в жизни. Сначала эти кадры меня забавляли. И даже то, с какой скоростью всё мелькало на экране, ничуть меня не напрягало. В тот момент эта быстрая скорость, с которой всё мелькало на крышке шкатулки, казалась мне вполне нормальной. Но постепенно фильм стал менять скорость, вдруг останавливаться на разных эпизодах моей жизни. Причем, не самых выдающихся.

Кадры замедляются, и я вижу себя в моменты, когда меня переполняло чувство вины и стыда за содеянное. Мне словно показывают разные мои поступки.

Вот я вижу себя, не находящего себе места. Мелькают моменты моей жизни, которые впоследствии привели к возникновению у меня страхов. Вот, в фильме, я грызу ногти с испуганным лицом. Меня прямо гложет страх.

Мне неловко, что такие, не самые лучшие моменты моей жизни видит кто-то другой. Я поднимаю глаза на Третьего, думая, что может быть, он деликатно отвернётся в сторону, чтобы не смущать меня. Но он по-прежнему крепко держит шкатулку-проектор в руках, в упор смотрит на меня.

Тут я замечаю, насколько добрые у него глаза. Добрые глаза, которые совсем не осуждают. Ни укора, ни намека на порицание, а только необъяснимая доброта, словно мягкий свет льётся из этих глаз, и мне становится чуть легче.

Я каким-то образом понимаю, что он здесь не для того, чтобы судить меня по моим поступкам. Он показывает этот фильм по другой причине, пока мне не ясной. Словно телепатически говорит мне:

– Это у тебя было вот так – потому то, а здесь ты поступил так, а мог бы поступить по-другому? Видишь, что можно было поступить по-другому? Видишь?

Экран показывает моменты, когда я осуждал людей. При этом я чувствую всю глубину эмоций на показываемой картинке. Я критикую людей, мне стыдно это всё видеть, но Третий, словно и бровью не ведёт, и выражение его лица по-прежнему безмятежное.

Вот я затаил злобу на друга, другая ситуация, третья, десятая… Бог ты мой, сколько же раз я злился на людей?

А вот я не смог простить за предательство. И, словно маленький шрамик остался на сердце, а взгляд стал жестче, и улыбки всё реже.

Бесконечная вереница обид. Рассматривая некоторые, в голову приходила одна и та же мысль: «Как глупо было так поступать, как глупо!».

Вот я вспыхиваю и раздражаюсь по разным причинам. По сути, половина причин и яйца выеденного не стоит, чтобы так раздражаться. Но я делаю это с завидным упорством. Почему?

Я поднимаю глаза на Третьего, но он молчит. И его добрые глаза молчат. «Сам смотри», – вот и всё, что я читаю в них.

А вот картинки, на которых мне жалко самого себя.

«Как же глупо! Как я так мог себя вести? Откуда такие глупые рассуждения о справедливости?»

На картинках, где я жалею сам себя, я похож на маленького мальчика, который надул губки, спрятался от чужих глаз и обижен на весь свет.

Вот моменты, когда недоверие и претензии к разным людям, испортили мне отношения с этими людьми. Я вижу, как я судил о людях ошибочно: выдумывал невесть с чего – что это за человек, почему он так себя ведет и как он на самом деле себя должен вести, подозревал что человек думает обо мне так и вот этак, что он относится ко мне особым образом, только мне одному известному, что он мог говорить обо мне за спиной и много чего такого, непонятно откуда взятого, но на самом деле и близко не являющегося истинным состоянием этих людей.

«Что давало мне повод так судить о людях?»

Мелькают моменты, когда я душу совесть за горло. Вот я внутри раскаиваюсь, вижу свои душевные терзания, но спустя какое-то время снова поступаю вопреки голосу совести. Мне не понятно, почему после угрызений, после этих терзаний от того, что не прислушался к зову души, я вновь поступал плохо.

«Почему я не сделал выводы тогда раз и навсегда?»

Моменты жизни, в которых я завидую. Десятки их. Причем, мне, словно показывают различные варианты зависти – я вижу, как зависть многогранна. Моменты, когда вроде бы и не хотел осознанно завидовать, но дальнейшие поступки красноречиво подтверждают, что червячок уже поселился и точит тело, попутно заражая душу другими болезненными симптомами.

Вот я ненавижу. Ненавижу себя, других, всё вокруг. На кадрах фильма моё лицо перекошено от злобы, я кричу что-то, сильно возбужден. Столько агрессии. Я просто не узнаю себя.

«Зачем я так поступал?»

Моменты жизни, когда я выставляю себя в лучшем свете.

«Гордыня»,– отмечаю я про себя.

Притом, видно, что в различных ситуациях всё было с точностью наоборот, а не так как я полагал.

Вот я высказываю своё мнение, что сделаю это лучше чем коллега. В другом сюжете я отказываюсь от помощи, якобы уверенный, что справлюсь и сам. Потом сижу, мучаюсь, увязший в проблеме, которую на пару с тем человеком, кто предлагал помощь, я решил бы на раз.

Другие примеры. И причина у всех та же.

От всех этих сюжетов мне невыносимо стыдно. Я хочу, чтобы этот фильм поскорее закончился, мне плохо. Мелькает мысль:

«Может быть это и есть чистилище. И если – нет, тогда зачем он, Третий, мучает меня?»

И Третий вновь, после долгого молчания, незамедлительно реагирует:

– Ты можешь всё исправить.

– Что?– после просмотра я не могу даже сразу понять, что он говорит. – Что ты сказал?

– Ты можешь всё исправить.

«Но как?» – я хочу сказать это вслух, но не могу.

Мне плохо, ужасно плохо, слёзы начинают ручьём течь из моих глаз. Я больше не могу сдерживать себя и рыдаю, дав волю чувствам.

– Но как? – я киваю вниз на разбитую машину и меня, висящего безжизненно на руле.

Он смотрит на меня этими, по-неземному добрыми глазами, и говорит всё одну и туже фразу:

– Ты можешь всё исправить.

Я киваю головой и смотрю вниз, мне кажется, что сейчас приедет скорая, я оживу, как в это часто показывают по телевизору, и больше никогда не буду поступать так, как я поступал в фильме о моей короткой жизни, который показал мне Третий.

Не сразу замечаю, что Третий, до этого стоящий (тут уместно будет лучше сказать – парящий) прямо напротив меня, исчезает из видимости вместе со шкатулкой. И когда меня вновь трогают за правое плечо, я улыбаюсь, меня переполняют радость и спокойствие. Я оборачиваюсь, чтобы сказать что я…

– Серёж, Серёжа, ты чего? С тобой всё в порядке? Я оборачиваюсь, и вижу, как меня за правое плечо трясёт жена. Вижу, что нахожусь в кровати, весь в поту, волосы мокрые, а жены – перепуганный насмерть вид.

– Ты меня напугал, Серёж. Тебе что-то плохое приснилось? Ты стонал, плакал, говорил что-то непонятное. Я боялась, что ты Кнопика разбудишь.

Я вскакиваю с кровати, начинаю лихорадочно ходить по комнате. Состояние не передать. Это – и шок, и ужас, словно после приснившегося кошмара, и огромное облегчение, что это всего лишь был сон.

Я успокаиваю жену, говорю ей, что расскажу всё, что приснилось, утром. Слава Богу, своим шумом не разбудил сына. Он мирно посапывает в своей кроватке, приставленной встык к нашей.

Понемногу ужас переходит в приятное удивление и твердое намерение выполнить данные Третьему и самому себе обещания. Проваливаюсь…

Снова утро.

Весь под впечатлением ночного сна, собираюсь на работу. Вспоминаю, что во сне, когда спускался по лестнице, не читал Мою Личную Молитву.

Когда-то давно, я где-то вычитал, что со временем, некоторые верующие начинают составлять свои собственные молитвы. И существует даже некоторый мистический момент в составлении собственных молитв. А именно: со временем человек, составляющий собственные молитвы, находит фразы или куски своих молитв во вновь открытых для себя, ещё не встречавшихся раньше канонических текстах молитв.

Так это или нет, я не знаю, но давным-давно, в один прекрасный день, легко и не затрудняясь, я составил одну из таких молитв. Обычно я читал её по утрам с момента, когда закрывал за собой дверь в квартиру и до того, как открывал дверь подъезда. Бывало, читал и в продолжение дня, но, как правило, обязательно читал её по утрам, спускаясь по лестнице в новый день.

И, словно желая огородиться от ужасов прошлого сна, я повторяю, спускаясь по ступенькам слова моей молитвы, и уверенность снова приходит ко мне.

«И нечего бояться, это всего лишь был сон»,– отговариваю я себя, но всё ещё так свежи и грузовик, врезающийся в меня и кадры фильма, что показывал мне Третий.

– Аминь, – заканчиваю я. И замираю перед закрытой дверью. Я стою и продолжаю молиться, прошу Бога защитить меня и уберечь, много говорю, и в конце обращаюсь к своему Ангелу-хранителю, чтобы он не оставлял меня не на миг, и поддержал, когда мне будет плохо.

Наконец открываю дверь подъезда. Подхожу к машине.

Машину я паркую во дворе, под окном. Тыкаюсь обычно в свою, с боями завоеванную ячейку, между уазкой и пятнадцатой, и так получается, что выехать обратно на дорогу можно только задом. Поэтому, когда я увидел большущего черного пса, лежащего под багажником моей машины, радости мне эта картина совсем не принесла.

Хочу прогнать пса. В голове картинки из увиденного во сне, всё еще очень свежо.

«Ты можешь всё исправить. Как можно это всё исправить? Сколько времени на это потребуется?», – силюсь сходу дать ответы на крутящиеся в голове вопросы, но ответы не складываются, зато новых вопросов становится всё больше.

«Надо, чтобы пёс ушёл, но чтобы и пса не обидеть, так сказать».

– Давай, уходи отсюда,– говорю ему. Машу рукой в сторону, словно показывая ему направление, куда ему нужно уйти. – Мне уезжать надо на работу. Давай, пошёл, пошёл отсюда.

– Надо ли?

Я сразу даже и не понял, что это пёс говорит.

– Пошёл отсюда? Интересный вы народ, лю-ю-ю-ди.

Он так и произнес, растягивая – «лю-ю-ю-ди».

– Когда вам страшно, в трудную минуту, когда вы в беде, вы хотите чтобы мы, ваши хранители, были рядом и защищали вас. А стоит только жизни порадовать вас малость – никто вам и не нужен, не мы, да и никто и выше.

А меня так возмущение берёт, что пёс не уходит. Вопрос этот прямо раздирает – как я выезжать на работу буду, что я и не замечаю, что эта дворняга – говорящая.

– Не надо тебе сейчас ехать никуда,– говорит.

– Как это – не надо? Мне на работу надо,– отвечаю.

– Да, да, помню, работа…– он трясёт мордой, затем опускает её вниз. – Послушать Задорнова, так работа, это для вас, людей, что-то священное.

– Ра-бота,– он произнес это слово с разрывом, нараспев. -Наверняка тут глубокие египетские корни в этом слове. Святое это для вас, одним словом.

– Это тебе легко так рассуждать, Петросян ты четвероногий – тебе бабульки сердобольные косточек накидают, по помойкам пошаришься – вот уже и сыт и никаких проблем. Нам, лю-ю-ю–дям,– передразниваю его,– на еду надо зарабатывать, да на шкуры, которые в отличие от ваших, быстро изнашиваются.

– Если б только на еду и шкуры, а посмотреть на вас получше,– кивает мордой на мою машину,– вы готовы выше задницы прыгнуть, лишь бы обойти знакомых и родню, лишь бы купить в кредит чудо-машину, съездить в Египет или Турцию, жильё поменять на хоромы и потом на фоне всего этого фотографироваться и всем показывать – вот, полюбуйтесь, какие мы успешные. Ничего, что весь этот успех в кредит приобретен, да живете от зарплаты до зарплаты, постоянно перезанимая, да экономя на еде и отдыхе. Зато мы с виду успешные, пусть все обзавидуются.

– А что плохого в том, чтобы жить хорошо, в достатке и здоровым, ты мне скажи?