Цена равновесия. Продолжение

Слезы высохли так же быстро, как и выступили, оставив после лишь солевую корку на щеках и леденящую пустоту внутри. Прорыв был. Он ощущал эту мощь, дремавшую в его груди теплым, живым камнем. Она была реальна, как голодный зверь, прикорнувший у него в ребрах, и он чувствовал каждый ее вздох, каждый поворот в полудреме. Она была частью него теперь. Не инструментом, а симбионтом. И она хотела есть.

Следующий шаг, тот, что вел к Последнему Узлу, больше не пугал его перспективой смерти. Смерть была бы милосердием. Он боялся того, что останется после. Что он станет тем, кто будет смотреть на мир и видеть лишь швы, подлежащие починке, и узлы, требующие распутывания. Что его друзья станут лишь коллекцией изъянов, которые он обязан исправить, даже ценой собственной души.

Война с Тенью продолжалась где-то там, в большом мире. Но самая страшная битва шла здесь, в тишине его разума. Битва за каждую уцелевшую память, за каждую непроданную эмоцию, за право по-прежнему называть себя Александром.

Он открыл дверь. И тьма по ту сторону теперь смотрела на него его же собственными глазами. Прорыв состоялся. И он принес с собой тишину, в которой был слышен лишь шепот одного, простого, неумолимого вопроса: «Кто кого съест первым?»

Воздух в Зыбучих Топях был густым и неподвижным, словно его выдохло какое-то древнее, спящее в грязи чудовище. Он не просто пах гнилью и разложением; он имел вкус – медный, как старые монеты, застрявшие в горле. Небо, если его можно было разглядеть сквозь желтоватую пелену тумана, было цвета грязной ваты. Ни птиц, ни насекомых. Лишь изредка доносился тихий, пузырящийся звук, будто что-то большое и ленивое переворачивалось в глубине, и тогда с поверхности воды поднимался пузырь газа, пахнущий тухлыми яйцами и одиночеством.

Они шли. Уже третий день. Молчание было не мирным, а тяжелым, как сырая шерстяная накидка, наброшенная на плечи каждому. Оно впитывало в себя все звуки: скрип доспехов, чавканье сапог по влажной земле, прерывистое дыхание.

Александр шел, как приговоренный к казни, в самом центре этого молчаливого шествия. Он чувствовал себя не лидером, а мишенью. Спина у него горела от взглядов. Одни – быстрые, острые, как уколы булавки, – принадлежали Ирине. Она не смотрела на него с ненавистью. Скорее, с холодным, клиническим интересом, с каким смотрят на нестабильный химический реактив. Другие взгляды, исходившие от Крага и его орков, были иными – тяжелыми, полными немого, нетерпеливого требования. Они ждали, когда он снова превратится в оружие. Когда щелкнет предохранитель, и грянет выстрел. Они уже не видели в нем человека, только функцию. Стену, за которой можно укрыться, или таран, которым можно проломить вражеские ворота.

Их вел Глик. Тщедушный гоблин, похожий на мокрую, испуганную крысу. Он шаркал впереди, его потрепанный плащ волочился по грязи. Он постоянно что-то бормотал себе под нос, облизывал длинные, желтоватые пальцы и вздрагивал от каждого хруста ветки под собственной ногой. Он был их проводником, их единственной нитью в этом лабиринте гнили, и он же был живым воплощением всего, что они в себе не доверяли.

Краг шел позади, и его ворчание было ровным, как шум далекого водопада. Проклятия, адресованные болоту, эльфам, судьбе и «гоблинской воши», что вела их на убой. Ирина двигалась с солдатской выучкой, но ее рука никогда не покидала рукоять меча, а глаза, уставшие и ввалившиеся, безостановочно сканировали туман, выискивая угрозу, которая, как все чувствовали, уже была среди них. Рунар казался особенно хрупким. Болотная сырость, казалось, проникла в его кости, отяжелила его балахон. Он шел, сгорбившись, и его взгляд был обращен внутрь себя, в лабиринт собственных мрачных мыслей.

Они не были отрядом. Они были скоплением одиноких душ, связанных вместе лишь общим направлением к кошмару и взаимным недоверием, которое витало в воздухе, гуще ядовитого болотного смрада.

Александр шел в своем привычном одиночестве, но теперь это одиночество стало леденящим. Оно было не отсутствием компании, а активной, давящей силой. Он был островом в болоте, и воды вокруг него были ядовиты.

Он чувствовал взгляды на своей коже, как изменения температуры.

Взгляд Ирины был похож на уколы тонкой, ледяной иглы. Быстрые, точные, почти медицинские. Он ловил его краем глаза – она изучала его затылок, его плечи, его руки. Искала признаки. Тремор? Изменение цвета кожи? Любой намек на то, что «оно» внутри него шевелится. Ее взгляд говорил: «Я здесь, чтобы заметить, когда ты сорвешься. Чтобы решить, что с тобой делать, когда это случится». В ее молчании не было ненависти. Была бдительность, холодная и безжалостная, как сталь ее клинка.

А взгляды Крага и его орков были иными. Они были тяжелыми гирями, висящими на его плечах. Тупыми, давящими, полными немого, голодного ожидания. Они не видели человека. Они видели рычаг. Рычаг, который нужно было вовремя нажать. Сверхоружие, которое нужно было выкатить на поле боя в решающий момент. Когда Краг смотрел на него, Александр почти физически чувствовал, как его собственная воля, его страх, его право выбора стираются, заменяясь одной простой функцией: «Уничтожить».

Между этими двумя видами внимания не было места ему самому. Александру. Тому, кто боялся, кто устал, кто с ужасом чувствовал, как в его груди пульсирует что-то теплое и чужое, жаждущее вырваться наружу.

Он попытался поймать взгляд Рунара, ища в старом маге хоть каплю понимания. Но Рунар смотрел сквозь него. Его взгляд был устремлен внутрь, в лабиринт его собственных мыслей и страхов, и Александр был для него лишь еще одной сложной, опасной и непонятной переменной в уравнении грядущего апокалипсиса.

И так он шел. В буферной зоне между страхом и требованием. В вакууме, где его собственное «я» сжималось, как шагреневая кожа, под давлением чужих ожиданий. Каждый его шаг отдавался в этой тишине громче, чем хлюпанье болота под ногами. Он был центром, вокруг которого вращался весь этот неустойчивый мир, и в то же время – его самой одинокой точкой.

Их вёл Глик. Он был похож на существо, слепленное из самой грязи Зыбучих Топей. Тщедушный, с кожей болотного цвета – серо-зелёной, покрытой шелушащимися пятнами. Его одежда, лохмотья, сшитые из непонятных шкур, насквозь пропиталась запахом гнили и влажной плесени, который был настолько едким, что перебивал даже вонь топи.

Он не вызывал доверия. Ни капли.

Он постоянно шмыгал носом, втягивая обратно струйку мутной жидкости, стекавшей из его ноздрей. Звук был тихим, влажным и отвратительно навязчивым, как тиканье сломанных часов в пустой комнате. Его губы, тонкие и бледные, безостановочно шевелились, будто он вёл бесконечный, безумный диалог с самим собой или с болотом. Доносились лишь обрывки: «…не сюда… не нравится нам… старые кости шепчут…» – произнесенные сиплым, скрипучим шёпотом.

Но самым отталкивающим был его язык. Длинный, бледно-розовый, он то и дело выскальзывал изо рта и медленно, с видом знатока, облизывал его длинные, узкие, жёлтые пальцы, будто счищая с них невидимые крошки или пробуя на вкус саму атмосферу болота. Это был нервный тик, от которого сводило зубы.

Он знал тропу. В этом не было сомнений. Он вёл их по, казалось бы, невозможным участкам – кочкам, скрытым под мхом, узким гребням твёрдой глины, невидимым глазу. Он останавливался, вытягивал свою жалкую шею и нюхал воздух, словно гончая, прежде чем сделать следующий шаг.

Краг смотрел на него с таким нескрываемым отвращением, будто гоблин был воплощением всего самого порочного в этом мире. Ирина держалась настороже, её рука не покидала рукоять меча – не из-за внешней угрозы, а из-за этой внутренней, ползучей гадости, что вела их вперёд. Даже Рунар, обычно погружённый в себя, смотрел на Глика с брезгливым научным интересом, как на редкий и ядовитый экземпляр гриба.

Он был их спасителем и их проклятием. Единственной нитью Ариадны в этом кошмаре, сотканной из чего-то липкого и отталкивающего. И с каждым его шмыганьем, с каждым движением жёлтого языка по жёлтым пальцам, доверие к этой нити истончалось, как паутина над пропастью.

Краг был похож на раздраженного медведя, попавшего в капкан. Его низкое, непрерывное ворчание стало саундтреком их путешествия по топи. Это были не просто слова, а серия гортанных проклятий, выдыхаемых с каждым шагом.

– …вонючее болото… гоблинская падаль… лучше бы с тварями драться… – его голос был густым, как смола, и ядовитым, как болотные испарения.

Но страшнее были его взгляды. Он смотрел на спину Глика с такой немой, концентрированной ненавистью, что, казалось, мог прожечь в ней дыру. Его пальцы сжимались и разжимались на рукояти топора, и каждый раз, когда Глик невнятно бормотал или облизывал пальцы, мускулы на челюсти Крага напрягались, словно он пережевывал кости гоблина.

Ирина была его полной противоположностью. Ее молчание было громче любого ворчания. Она шла, как тень, ее движения были беззвучными и эффективными. Но ее правая рука – всегда, без исключений, – лежала на эфесе ее меча. Пальцы не сжимали его, а просто лежали на нем, как на пульсе умирающего. Это был не сознательный жест, а глубоко укоренившийся инстикт. Ее глаза, острые и уставшие, не отрывались от тумана. Они не просто сканировали местность. Они впивались в пелену, выискивая малейшее движение, малейший намек на форму, которая не должна была быть там. Она сражалась с невидимым врагом, который, она чувствовала, уже дышал ей в затылок.

А Рунар… с болотом происходило что-то неладное. Оно не просто окружало его. Оно поглощало его. Его кожа приобрела болезненный, восковой оттенок, а впалые щеки казались ввалившимися еще сильнее. Он не кашлял, но его дыхание стало поверхностным и хриплым, словно сырость поднималась по его легким, как вода по фитилю. Он шел, сгорбившись, и его взгляд был обращен внутрь, но не в поисках ответов, а будто он наблюдал, как сама его жизненная сила медленно вытекает в ядовитую почву под ногами. Он выглядел не просто старым. Он выглядел простуженным смертью.

Глик внезапно остановился, его жёлтый палец дрожа ткнул вперёд.

– Там! – просипел он. – Твёрдая земля! Остров!

Сквозь пелену тумана и чахлые, искривлённые деревья они действительно увидели его. Островок. Небольшой участок земли, поросший жёстким, бурым мхом, который казался неестественно зелёным на фоне всеобщего упадка. Он выглядел спасительно твёрдым после часов хождения по зыбкой хляби.

На мгновение в группе мелькнула искра надежды. Даже Краг на секунду замолчал, его взгляд с жадностью вымерил расстояние до этого клочка суши.

– Быстро, быстро! – засеменил Глик, первым ступив на мох. – Не задерживаться!

Они потянулись за ним, цепочкой, всё ещё сохраняя дистанцию. Мох под ногами действительно был упругим и надёжным. Ирина слегка расслабила хватку на мече. Александр почувствовал, как на мгновение отпускает леденящее напряжение в спине. Это была передышка. Маленькая, но такая желанная.

Именно в этот момент, когда молодой орк по имени Горн, один из самых ярых последователей Крага, сделал свой роковой шаг.

Он был молодым, горячим, его мускулы были наполнены нерастраченной силой. Возможно, он захотел догнать Глика. Возможно, просто устал идти с осторожностью. Он ступил не на упругий мох, а на его край, где зелёный покров был чуть тоньше и сливался с чёрной грязью.

Земля под ним не провалилась. Она подалась. С глухим, чавкающим, почти живым звуком. Не с резким хлюпаньем, а с тягучим, неспешным всасывающим движением, будто болото разжало челюсти.

Горн ахнул – не крик, а короткий, удивлённый выдох, – и чёрная, маслянистая жижа схватила его за ногу по самое колено. Он не упал, а словно врос в трясину. Его лицо, секунду назад полное уверенности, исказилось шоком, а затем паникой. Он попытался рвануться, но это лишь утянуло его глубже.

– Не двигайся! – закричала Ирина, но было поздно.

Поднялся переполох. Орки бросились вытаскивать своего собрата, хватая его за руки, за ремни доспехов. Глик, стоя в безопасности в центре островка, заламывал руки, его визгливый голос резал слух:

– Я же говорил! Нельзя тяжелых! Болото не любит тяжелых! Оно живое! Оно чует силу!

Краг, не помня себя от ярости и страха за своего воина, рванулся к гоблину и с силой вдавил его в мох, схватив за шиворот.

– Ты! – его рык был полон такой ненависти, что, казалось, мог воспламенить туман. – Это твоих рук дело, гоблинская падаль! Ты ведёшь нас в ловушку!

Глик затрясся, его глаза стали круглыми от ужаса, но в их глубине, как показалось Александру, на долю секунды мелькнуло нечто иное. Не страх. Удовлетворение.

– Я вёл по тропе! – взвизгнул гоблин. – Он сам пошёл не туда! Виноват тот, кто не смотрит под ноги!

Ирина грубо оттащила Крага.

– Хватит! Он наш проводник. Мы сами должны быть осторожны. Вытаскивай своего воина!

Горна, в конце концов, вытащили. Он стоял, бледный, весь в чёрной, вонючей жиже, его нога была обожжена едкой грязью. Он давился рвотой, его трясло. Он был жив. Но первая кровь – моральная – была пролита. И виноватыми в глазах Крага и его орков были все, кроме них самих: болото, судьба, и этот жалкий, визжащий гоблин, который со своей «безопасной тропы» смотрел на них с непроницаемым лицом.

Это произошло не с громким хлюпаньем, а с низким, глухим чавкающим звуком, который был куда страшнее. Звуком, с каким очень сырое, очень жирное мясо отрывают от кости. Земля под ногой молодого орка Горна не провалилась. Она подалась. Она behaved not like soil, but like the rotten belly of a dead beast. One moment he was there – молодой, горячий, его мускулы, наполненные яростью и скукой, толкали его вперед быстрее осторожных старших. Следующая – чёрная, маслянистая жижа, холодная как могила и пахнущая тысячелетней гнилью, схватила его за ногу. Не просто облепила. Втянула. С той самой неспешной, неумолимой силой, с какой болото переваривало века. Горн ахнул – коротко, удивлённо, по-детски. Его глаза, полные уверенности, расширились от непонимания, а затем – от щемящего, животного ужаса. Он не упал. Он просто погрузился. По пояс. Чёрная жижа облепила его, как смола, и леденящий холод её просочился сквозь кожу, доспехи, прямо в кости. Он попытался рвануться, инстинкт заставил его напрячь свои могучие мускулы. И это была роковая ошибка. Движение, которое на тверди отбросило бы врага на несколько футов, здесь лишь утянуло его глубже. Жижа с тихим, удовлетворенным чавком приняла его бедро. Воздух с шипением вырвался из кармана, образовавшегося под ним, и запах сероводорода стал вдвое сильнее. Горн замер, его дыхание стало частым и прерывистым. Он смотрел на своих товарищей, и в его глазах был уже не ужас, а беспомощность. Беспомощность существа, попавшего в капкан, который оно не в силах понять. С него, с его волос, с поднятых в отчаянии рук, капала чёрная слизь. Он был не воином. Он был жертвой. И болото медленно, не спеша, втягивало его в свои бездонные, равнодушные внутренности.

На мгновение повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь бульканьем трясины и прерывистым, свистящим дыханием Горна. А потом чаша терпения переполнилась, и всё погрузилось в хаос.

– Горн!

– Держись, брат!

Орки, движимые яростью и ужасом, бросились вперёд, не глядя под ноги. Руки в цепких рукавицах впились в доспехи, в ремни, в любую часть тела товарища, за которую можно было ухватиться. Они тянули, рыча от напряжения, их мускулы вздулись под кожей. Чёрная жижа не хотела отпускать свою добычу, она издавала отвратительные, хлюпающие звуки, словно чьи-то ненасытные губы. Наконец, с громким, рвущим уши чмоком, болото отпустило его.

Горн рухнул на упругий мох, весь в чёрной, липкой слизи. Он не кричал. Он лежал на боку, его тело сотрясали спазмы, и он давился рвотой. Но это была не обычная рвота. Из него извергалась та самая чёрная жижа, смешанная с желудочным соком, густая и блестящая. Она пахла не просто вонью. Она пахла могильным холодом и абсолютной чужеродностью. Зрелище было настолько отвратительным и унизительным, что даже бывалые воины отворачивались.

И в этот момент, когда спазмоты Горна пошли на убыль, все взгляды – медленные, тяжёлые, как удары молота – повернулись к Глику.

Гоблин стоял в стороне, съёжившись, его тщедушное тело казалось ещё меньше. Он не пытался помочь. Он просто смотрел, и его лицо было маской испуганной невинности. Но было уже поздно.

Краг был рядом с ним в два шага. Его мощная рука впилась в потрёпанный воротник Глика, приподняв его так, что жёлтые ступни гоблина забились в воздухе.

– Ты! – прорычал орк, и его голос был низким, обещающим расправу. Слюна брызнула с его губ. – Это ты, гоблинская падаль! Ты вёл нас по гиблому месту! Ты подстроил это!

Глик затрясся, его глаза стали круглыми, как блюдца.

– Нет! Нет, господин! Клянусь костями предков! Остров крепкий! Он сам… он сам пошёл не туда, куда надо! Болото не любит, когда на него наступают с силой!

Но его визгливые оправдания тонули в громе общего возмущения. Ирина не смотрела на Глика. Она смотрела на тропу позади, на туман впереди, её лицо было каменным. Она не знала, кто прав. Но она знала одно: проводник, который ведёт их в места, где земля пожирает людей, – это проблема. И решать её придётся. Скоро.

Гоблин заламывал руки так, словно пытался вывернуть их из суставов. Его тщедушное тело сжалось в комок нервов и страха. А его голос, всегда сиплый и бормочущий, взвизгнул до пронзительной, разрывающей уши тональности, похожей на скрежет железа по стеклу.

– Путь меняется! – выкрикнул он, и его глаза, широко раскрытые, бегали от одного гневного лица к другому, не находя спасения. – Болото живое! Я же говорил! Оно дышит! Оно шевелится под ногами! Оно… оно не любит тяжелых!

Он ткнул дрожащим пальцем в сторону Горна, которого орки все еще оттирали от черной слизи.

– Оно чует силу! Чует вес! Чует железо! Оно тянет вниз тех, кто громко ступает и тяжело дышит!

Слова лились из него потоком, смесь оправданий и суеверного ужаса. Но в его визге, в этой истерике, была странная, извращенная логика. Зловещая поэзия болота, которое было не просто местом, а существом с капризами и предпочтениями.

Краг, все еще державший его за воротник, тряхнул гоблина, как тряпку.

– Врешь! – его рык был полон презрения. – Ты завел нас сюда нарочно!

– Нет! Клянусь! – Глик захлебнулся, его язык снова мелькнул, облизывая пересохшие губы. – Я веду по тропе… но тропа… она плывет! Как дым! Я веду вас по спине спящего зверя, а он… а он ворочается!

Он говорил о болоте, как о живом существе. И в тот момент, глядя на неподвижную, зловещую гладь воды и гниющей растительности, слушая его истошный шепот, некоторые – не Краг, никогда не Краг, но, возможно, кто-то из младших воинов или даже Рунар с его знанием древней магии, – могли бы почувствовать, как по спине пробегает холодок. Что если он не врет? Что если это место и вправду живое? И что если их проводник ведет их не через него, а прямо в его желудок?

Но для Крага это были лишь слова. Слова труса, пытающегося спасти свою вонючую шкуру. И его терпение лопнуло.

Они шли уже который день, и топи стали их миром. Миром, состоящим из двух оттенков: грязно-серого неба и ржаво-бурой жижи под ногами. Воздух был густым и влажным, им было тяжело дышать, словно легкие наполнялись не кислородом, а болотным испарением – невидимой, ядовитой плесенью.

Это не было эпическим переходом через пограничные рубежи. Это была изматывающая рутина. Каждый шаг требовал внимания. Нога ставилась не на землю, а на подозрительный комок мха, на зыбкую кочку, на скрытый под плёнкой воды корень. Они не шли – они пробирались, как больные животные, и каждую минуту ожидали, что почва уйдёт из-под ног.

Их вёл Глик. Он был их глазами в этом слепом царстве. Он не внушал доверия. Его тщедушная фигурка, вечно шмыгающий нос и привычка облизывать длинные жёлтые пальцы вызывали почти физическое отвращение. Но он знал тропу. Тот единственный, призрачный путь, что змеился между трясинами. Он шёл впереди, его походка была шаркающей и неуверенной, но он никогда не колебался в выборе направления. Он вёл их, и они, как проклятые, были вынуждены следовать за ним.

Краг шёл, сжимая рукоять топора до хруста в костяшках. Его ворчание стало фоновым шумом, но в его глазах кипела безмолвная ярость. Он ненавидел это место. Ненавидел свою зависимость от этого жалкого гоблина. Ненавидел вынужденную осторожность, которая была противна его природе.

Ирина двигалась как тень, её рука не покидала эфес меча. Но это уже не была готовность к бою. Это была дремлющая напряжённость, ставшая её вторым «я». Её глаза, уставшие и ввалившиеся, сканировали туман, но уже не искали в нём конкретную угрозу. Они просто констатировали бесконечную, унылую опасность.

Даже Рунар казался частью пейзажа. Болотная сырость пропитала его балахон, сделала его кожу серой и восковой. Он шёл, не поднимая глаз, погружённый в тяжёлые раздумья, будто читал заклинание, которое уже не могло их спасти.

А Александр… он шёл, чувствуя, как грань между внутренним холодом Ключа и внешним холодом болота стирается. Он был просто ещё одним телом в этой веренице обречённых, плетущихся через топи, которые могли в любой момент проглотить их без следа и напоминания. Это была не битва. Это было медленное, тоскливое угасание, и последней каплей становился не громкий провал, а это бесконечное, тягучее ожидание его.

Глик вывел их к старому, скрившемуся мосту из черного, отсыревшего дерева, переброшенному через особенно зловонный проток. Вода внизу была неподвижной и мутной, как глаз мертвеца.

– Быстро, быстро! – засеменил гоблин, его голос сорвался в визгливый шепот. – Здесь нельзя медлить! Духи протока не любят, когда тревожат их сон!

Мост выглядел древним, поросшим слизью, но прочным. Балки, вросшие в берега, казались монолитными. Он внушал не доверие, но смутную надежду на продолжение пути.

Ирина ступила на него первой, проверяя весом. Доски слегка прогнулись, заскрипели, но выдержали. Она кивнула остальным. Один за другим они начали переходить. Александр почувствовал, как Ключ на его груди издал едва уловимую вибрацию – не тревогу, а скорее скучающее пощипывание, будто кто-то провел пальцем по струне расстроенного инструмента.

Краг со своими орками двинулся в середине колонны. И именно в тот момент, когда основная группа была уже на другом берегу, а Краг и еще двое его сородичей оказались в самой середине пролета…

…раздался звук.

Не громкий треск, а тихий, сухой щелчок, словно переломилась кость. Затем – нарастающий, утробный скрежет. Казалось, не мост рушится, а ломается хребет какого-то спящего гиганта.

Центральная часть моста под ногами орков провалилась вниз не с грохотом, а с тяжелым, всасывающим плеском. Двое орков, не успев издать ни звука, исчезли в черной, маслянистой воде, которая тут же сомкнулась над ними, не оставив и пузыря. Краг, обладающий звериной реакцией, отпрыгнул назад, на ту часть моста, что еще держалась, и ухватился за балку. Его лицо исказилось не яростью, а немым шоком.

Наступила тишина. Гробовая. Нарушаемая лишь тихим потрескиванием оседающих обломков и тяжелым дыханием Крага.

Все обернулись на Глика. Гоблин стоял на безопасном берегу, его рот был открыт, а глаза – круглы от «ужаса». Но его руки были странно спокойно сложены на животе. И в этой неестественной позе, в этой идеально сыгранной маске, читалось нечто иное. Знание.

Это был не несчастный случай. Это была демонстрация. Мелкий, но чудовищно подозрительный инцидент. Кто-то знал. Кто-то рассчитал. И теперь все они понимали – их ведут не просто через болото. Их ведут по лезвию ножа, и рука, что держит этот нож, готова в любой момент его повернуть.

Шока хватило ровно на три секунды. Потом воздух разорвал гортанный рев Крага, цеплявшегося за остатки моста. Это был не крик ярости, а звук чистейшего, животного унижения. Его сородичи, его боевые братья, исчезли. Не в честном бою, а в тихом, удушающем объятии болота, как последние подонки.

Орки на берегу бросились к краю, протягивая руки, но между ними зияла чёрная, неподвижная вода. Ни всплеска, ни пузырей. Болото проглотило их и переварило за мгновение.

– Ты! – завыл Краг, его взгляд, полный безумия, впился в Глика. – Я разорву тебя на куски!

Он попытался перебраться обратно, но мост под ним с треском осел ещё сильнее, угрожая окончательно обрушиться.

– Стой! – скомандовала Ирина, её голос был резким, как удар кнута. В нём не было сочувствия, только холодный расчёт. – Ты тоже погибнешь! Все, назад от края!

Их положение было отчаянным. Они были разделены. Основная группа – Александр, Ирина, Рунар и часть отряда – на одной стороне. Краг и ещё несколько орков – на другой, на полуразрушенном мосту, который в любой момент мог рухнуть окончательно. А между ними – проток, вода в которой внезапно казалась не просто грязной, а сознательно враждебной.