Отцы и дети. Откровенные рассказы детей священников

Так, с двух сторон, папу побуждали к действию, но еще несколько лет он не решался креститься – главным образом из-за родителей. Нельзя сказать, чтобы он очень сильно уважал их мнение, но он любил и жалел их. Дед мой с той стороны Ханан Моисеевич Шмаин, кинорежиссер, пошел добровольцем в московское ополчение в первые дни войны, почти сразу был ранен, попал в плен к румынам и четыре года провел в плену у нацистов. Чудом спасся.

Семья бабки Лии Львовны Бродзинской бежала из Польши в СССР. В общем, у них не было возможности принять крещение сына, и папа боялся нанести им такую рану, которая вынудит расстаться навсегда. Но в какой-то момент его сомнения кончились, и в Великий четверг 1963 года он официально крестился (он не знал, что можно иначе) в храме Иоанна Воина на Якиманке при невероятном стечении народа. О том, что такое Великий четверг, он узнал позже, но уже не считал это совпадением. И дальше он стал очень быстро воцерковляться. Поэтому дочерью священника я стала в 1980 году».

* * *

Об отце Александре Шмемане известно довольно много. Поэтому я попросила его сына Сергея рассказать о маме, матушке Ульяне:

«Мама выпустила книжку, где описала свою жизнь. Называется она очень просто – „Моя жизнь с отцом Александром“.

Мама родом из имения Сергиевское. Ее дедушка был священником, и все в их семье Осоргиных были очень церковными, жили настоящей духовной жизнью. Кстати, первым приходом моего отца стал их семейный храм. Так что для нее церковная жизнь абсолютно естественна. Она с детства пела на клиросе, знала все службы. И, когда мы построили часовню в Канаде, она была там и чтецом, и регентом. Она поддержала отца в идее переехать в Америку. Это было сложное решение – уехать с маленькими детьми, бросить привычную эмигрантскую французскую жизнь, окунуться в авантюру православия[3] в Америке. И она сумела войти в этот новый мир, они оба влюбились в Америку, поверили в нее как в страну, которая дает огромные возможности.

У нее, в общем, была своя жизнь, была самостоятельная профессиональная жизнь, потому что как ректор семинарии отец получал незначительное жалование. Так что она всегда преподавала французский и русский языки и даже на какое-то время стала директором школы в Нью-Йорке, куда ежедневно ездила на машине. Девочки, с которыми она занималась, очень ее любили, по сей день ко мне иногда обращаются: „Вы сын мадам Шмеман?“ Жили они трудно, но отец всегда считался с мамой, они всё обсуждали… Мама до последнего много занималась его жизнью, работала с архивами, даже формально передав их мне».

* * *

Мое знакомство с сыном протоиерея Сергия Правдолюбова священником Владимиром началось с рассказа о том, что в роду есть новомученики и исповедники. Оказалось, что, осознавая ответственность за свой род, он получает помощь от них:

«Бывало, я своей по-юношески рациональной мыслью пытался критически проанализировать Евангельский текст, а когда слышал читаемые отцом за богослужением исполненные Божественной силы слова Господа Иисуса Христа, все эти попытки рационализировать Слово Божие расшибались в пух и прах – Бог говорил со мной голосом моего отца, голосом, который я слышал с младенчества, с детства. Так что, к тому времени, когда я стал осознанно, с работой сердца и ума понимать Слово Божье (в первую очередь, Страстные Евангельские чтения), была спасена моя вера. И я понял: не могут быть фальшивыми, наигранными или слепо-фанатичными подвиги мучеников, подвиги отцов и дедов, шедших на смерть за это Слово – так идут умирать за Истину. А пока открывал для себя Евангелие, молитвенно обращался ко всем отцам нашим, мученикам, исповедникам Правдолюбовым. Мой прадед, священноисповедник протоиерей Сергий окончил Киевскую духовную академию, был великолепным проповедником и знатоком архиерейской службы. В двадцать шесть лет был назначен настоятелем Троицкого собора слободы Кукарки (город Советск Кировской области) и благочинным первого округа Яранского уезда Вятской епархии, был законоучителем девятиклассной женской гимназии, двух мужских средних училищ и председателем педагогического совета гимназии.

Дед, отец Анатолий, обладал удивительным свойством: он никогда не нервничал, не переживал – будь что будет. Наверное, сказались Соловки, куда он попал в 20 лет вместе с отцом и дядей. Хотя сам он вспоминал: „Я с детства такой был. Никогда никого не боялся и не волновался. Архиерейская служба, мне говорят: «Иди и говори проповедь». Я выхожу и говорю проповедь. Вообще без волнения“. Это дано ему было вместе с особым проповедническим даром слова.

Бабушку я застал только одну – по линии матери. Дедушку, бабушку по папиной линии – священнической – не могу помнить. Хотя бабушка Ольга, папина мама, когда мы родились, была еще жива. Все, что я знаю о них-только по фотографиям и рассказам родственников да сохранившимся аудио-пленкам воспоминаний дедушки. И я отчетливо помню впечатления от дедушкиного кабинета. Мы в него входили, как в храм: аналой, иконы, книги и запах – тонкий аромат старинного ладана – простого и исключительно церковного. Вообще церковный запах – им был наполнен дом. Он до сих пор для меня самый родной. Так пахли старинные дедушкины облачения, точно так же пахло от отца, приходившего со служб. Всю жизнь, с раннего детства, этот запах ассоциируется с богослужением, с храмом, со служением Богу и людям, которому посвящали себя даже до смерти прадеды и деды, и преемственно посвятил отец».

* * *

Замечательный священнический род и у дочери протоиерея Геннадия Бартова и жены священника Андрея Грозовского, а значит матушки (или попадьи) Таисии Бартовой-Грозовской:

«Мой сын может гордиться своим родом. Его отец протоиерей Андрей Грозовский – ключарь Николо-Богоявленского морского собора в Петербурге. Оба дедушки – священники: протоиерей Геннадий Бартов и клирик Князь-Владимирского собора протоиерей Виктор Грозовский (скончался 30 декабря 2007 года). А прадедушка сына Борис Бартов был старейшим клириком Пермской епархии и почетным гражданином города Кунгура. Мне посчастливилось быть с моим дедушкой в день 60-летия его священнической хиротонии. Он умер 6 февраля 2013 года, и на его отпевание пришел почти весь город. Я говорю об этом не потому, что он мой дедушка, а потому что его очень любили и любят. Он прожил духовно богатую жизнь. Его знал покойный патриарх Московский и всея Руси Алексий II, знали многие батюшки из Санкт-Петербурга. У дедушки была непростая, но удивительная жизнь.

Были времена, когда, уходя на службу, он по-настоящему прощался с семьей, не зная, вернется ли. Слава Богу, ему удалось избежать ареста. Более 40 лет он был настоятелем Всехсвятского храма в Кунгуре, а в 1998 году взялся за восстановление Спасо-Преображенского храма, в котором служил до последних дней своей жизни. Когда дедушка умер, мы приехали из Петербурга, чтобы проститься с ним. Более светлых похорон я не видела никогда в жизни. Он написал завещание, чтобы на его похоронах не было ни одного цветка, чтобы люди не говорили хвалебных речей в его адрес. Предсмертная записка заканчивалась словами: „Иду на суд Божий“. Дедушка – эталон не только современного батюшки, он тот идеал священства, к которому надо стремиться.

И, конечно, та атмосфера духовности, что царила в семье, не могла не отразиться на его детях. У отца Бориса трое сыновей и одна дочка: Геннадий, Михаил, Василий и Елена. Мой папа – отец Геннадий – самый старший. После армии он поступил в известный в СССР медицинский институт в Перми. Отучившись всего два курса, папа понял, что это не его. Он сказал: „Папа, я уезжаю в Ленинград. Хочу поступать в духовную семинарию“. Дедушка начал его отговаривать, потому что понимал, как тяжела жизнь священнослужителя. Что означало в то время сознательное решение встать на священнический путь? На что себя человек обрекал? Стать изгоем, оказаться вне социума. По-моему, сегодня мало кто может осознать, насколько в то время в нашей стране было непросто.

И все же папа получил благословение. Поступил и блестяще окончил Ленинградскую духовную академию со степенью кандидата богословия. И с тех пор вся его жизнь связана с этим городом. Мне кажется, он достиг очень многого. Прежде всего, стал хорошим священнослужителем. Это слова тех людей, которые его знают, которые являются его прихожанами. Его уважает духовенство. Более 10 лет он занимал пост секретаря епархии при митрополите Санкт-Петербургском и Ладожском Владимире и восстанавливал огромный Свято-Троицкий собор. Это колоссальный храм, чуть меньше Исаакиевского собора, открылся он только в 90-е годы XX века. Восстановление началось практически с нуля. И продолжается по сей день».

* * *

По понятным причинам собственного появления на свет я не помню, но и этот пробел был восполнен пару лет назад, когда мы подружились с протоиереем Владимиром Зелинским. Оказалось, в те времена он был в приятельских отношениях с моими родителями и именно отец Владимир узнал обо мне первым: счастливый отец позвонил ему из телефона-автомата возле роддома, чтобы рассказать о рождении дочери Маши. «А теперь я пойду выпью за нее», – заключил папа. Выходит, мне были рады и родители, и их друзья. И все же самые первые воспоминания связаны не с жизнью в Басманном переулке, а с подмосковным Дмитровом: мне было полтора года, когда папина сестра Вера взяла меня с собой на первомайскую демонстрацию, где я потерялась, а, завидев тетю, бросилась к ней со счастливым рыданием: «Мама, мама!»

Помню, как мы поехали с мамой в деревню летом, где жили гуси, которых, мне казалось, я не боялась, поэтому, грозно помахивая веточкой, сначала гнала их от дома, а через несколько мгновений, забыв и о собственной важности и о веточке, убегала от разъяренного шипящего и кровожадно щелкающего клювом гусака. Помню, как любила прыгать на кровати и однажды не заметила, что папа поставил на нее чайник с кипятком. Обваренные ноги покрылись страшными волдырями, и меня срочно отвезли в Филатовскую больницу, где их срезал доктор в очках, окруженный группой темнокожих студентов – совершенного чуда по тем временам. Чего я совершенно не помню – как научилась читать.

Пришлось поверить родителям на слово, что произошло это, когда мне исполнилось три года. С тех пор прошло больше 55 лет, и я все читаю. Безостановочно.

* * *

А самым ярким детским воспоминанием сына протоиерея Александра Сергея Шаргунова оказался поджог, устроенный им дома:

«Как ты знаешь, вокруг батюшки всегда образуются разные тетушки. И одна папина помощница на меня жестко наехала. У папы в «Литературной газете» вышла статья про Елизавету Федоровну[4]. Первая его публикация в газете, а я ее не прочитал. Она негодовала: „Ах, так ты еще не прочитал статью своего отца?“ А мне было тогда семь с половиной лет. Я как-то обиделся. Вошел в комнату и поджег вату, которая была на подоконнике. А рядом лежали журналы «Наука и жизнь», и все вспыхнуло большим костром. Загорелись занавески. Думаю, это была нервическая реакция. На самом деле, дети священников, как правило, нервные люди. Связано это не только с их родителями, а с особой атмосферой. Мне рассказывала хорошая знакомая, как священник взял гитару своего сына и сломал через колено. Потом открыл книжку современного писателя и, обнаружив на какой-то странице непечатное слово, порвал ее в клочья. Тебе это все понятно и знакомо, да? И как это отражается на психике?»

* * *

Единственной дочерью, внучкой и племянницей я была недолго, лишь до 5 лет. Как-то раз мама исчезла, а потом вернулась с друзьями, родней. Сняв пальто, положила на кровать сверток, и все склонились над ним, не обращая на меня внимания. Обрадовавшись – мамы не было несколько дней – и, чтобы привлечь внимание, я полезла на кровать (предварительно удостоверившись, что на ней нет чайника с кипятком), начала прыгать, и тут кто-то сказал слезть с кровати, потому что я мешаю и могу разбудить сестру. Кто такая эта сестра, я не знала, но довольно быстро поняла, что значит быть старшей.

Однажды мама ушла в магазин, а оставшаяся под моим присмотром новорожденная Даша молниеносно решила продемонстрировать мне, что ее кишечник работает отлично. Поэтому в 5 лет мне довелось пройти ускоренный курс молодой мамаши под руководством нашей соседки тети Капы, обучившей меня мыть и пеленать грудничка. Сегодня с закрытыми глазами справлюсь: марлевый подгузник косынкой, сатиновая пеленка, байковая в цветочек…

* * *

Старшей была не только я. Но и матушка Таисия Бартова-Грозовская:

«Родители мне помогли, показав, что мир несовершенен, и надо быть готовой ко всему. Как многие мужчины, папа хотел первого мальчика, но родилась я. Он заложил и воспитал во мне ответственность за мои поступки. Так что с детства, где-то с класса седьмого я знаю, что много чего в жизни делать „надо“, а не то, что „хочешь“. Я запомнила это очень хорошо, возможно потому, что я – старшая дочь. Моя любимая Машенька младше меня на 8 лет, и она совсем другая. Но внешне мы очень похожи, хотя я в маму – блондинка (она настоящая блондинка скандинавского типа), а Маша темненькая (в папу). А по характеру я более активная, мне не сидится на месте, постоянно надо чего-то делать, куда-то бежать, а Маша… Может в силу того, что она родилась в Хельсинки, в ней отразился тот финский менталитет. Спокойная, никуда никогда не торопится. Меня уже мучают сомнения, терзания, а Маша еще и думать не начала об этой проблеме. Получается, что мы с ней внешне похожи, а внутренне полные противоположности. Как день и ночь. Но так сплошь и рядом бывает. Я даже специально не очаровывалась людьми, чтобы потом жестко не разочаровываться. Видимо, меня как первенца родители сумели предостеречь от того, что приносит разочарование».

* * *

На самом деле мне очень нравилось быть взрослой, а старшинство подарило немало радостей. Но иногда хотелось быть младше кого-то, с кем бытовая сторона, может, и не сделалась бы легче, но жизнь наверняка стала бы намного интереснее. И как жаль, что тогда я понятия не имела, что у меня есть еще одна сестра. Пусть не родная, лишь по духу, зато старшая. Увы, о том, насколько мы духовно близки с Анной Ильиничной Шмаиной-Великановой, я узнала только во время нашей первой встречи. «А вы знаете, что ваш папа – мой крестный?» – поинтересовалась она. Я не знала. Тогда Анна Ильинична рассказала:

«Летом 1967 года после нескольких месяцев сомнений, чтения Евангелия и бесед с родителями я решила креститься. Мне было двенадцать лет, моей ныне покойной сестре Тане – пять. У нас было очень мало знакомых, имеющих отношение к Церкви (мы с сестрой были еще маленькие). И я не знаю, кто сказал, что есть Влад, но я прекрасно помню, как мы познакомились, потому что, спустя много-много лет, он приехал в Париж, пришел к папе, и мы вместе восстановили события. Мы встретились в начале сентября 1967 года довольно поздно вечером на Киевском вокзале, откуда поехали на станцию Перхушково. Он привез нас к старому священнику отцу Николаю, которого я видела тогда первый и последний раз. Вопросов задавать не следовало. С собой, сказал Влад, нужна крестная. И мы взяли Аллу Гусарову, жену писателя Евгения Борисовича Фёдорова, не слишком церковную, даже я не уверена, что глубоко верующую, но, безусловно, русскую православную и крещеную. В храме мы встретились с незнакомыми людьми, как я теперь понимаю, это были Емельяновы. Была там девочка Аня – точно как я – и маленький мальчик по имени Коля. Мы все были уверены, что видимся в первый и последний раз, никто не предполагал (в целях конспирации) углублять наше знакомство. Отец Николай перед началом крещения спросил: „Кто будет восприемник?“ Оказалось, что восприемника нет. Тогда он позвал: „Влад“. Тот подошел и мужественно встал рядом со мной.

На обратном пути мы стали жадно спрашивать про литературу. Влад был несколько удивлен, что кто-то интересуется именно литературой, а не тем, в какой храм пойти. И сказал читать Гоголя „Размышления о Божественной Литургии“. Но мне не покатило.

Дальше наша церковная судьба складывалась очень благополучно, потому что папа ходил по разным церквям, присматриваясь к священникам, и нашел отца Владимира Смирнова в храме Илии пророка в Обыденском переулке. С тех пор, с 1968 года, мы тихо ходили к нему, поэтому почти ничего и никого другого и не видели».

* * *

Отчасти завидую отцу Владимиру Правдолюбову – ему повезло иметь брата одного возраста. Они двойняшки. Неужто между детьми бывают гармония и равенство?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Непоминающие – так называют православных епископов и священнослужителей, не принявших компромиссов с большевистским режимом в СССР, на которые пошел митрополит Сергий (Страгородский), заместитель Патриаршего местоблюстителя митрополита Петра (Полянского), в 1927 году, и отказывавшихся поминать его имя за богослужением. Наиболее видные представители: преосвященные Кирилл (Смирнов), Афанасий (Сахаров), Арсений (Жадановский), Серафим (Звездинский). В 1933 году легальная деятельность «непоминающих» была прекращена: практически все они погибли в 1930 годы. Когда патриархом в 1945 году был избран митрополит Алексий (Симанский), оставшиеся в живых «непоминающие» воссоединились со священноначалием Русской православной церкви.

2

Иосифляне – часть течения «непоминающих». Иосифлянство возникло в конце 1927 года как протест против смещения с Ленинградской кафедры митрополита Иосифа (Петровых). Его сторонники отказывались признавать заместителя Патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) законным управляющим Русской православной церкви. К середине 1940 года иосифлянское движение как обособленное и организованное направление в русском православии прекратило существование. Часть из немногих выживших в лагерях иосифлянских деятелей вместе со своей паствой примирилась с Московской патриархией. Непримиримая часть иосифлян слилась с катакомбниками, составив в их среде особую традицию.

3

По всей видимости, Сергей Шмеман имеет в виду разнообразие юрисдикций и неопределенность канонического статуса Православной церкви в Америке до 1970 года, когда, во многом стараниями протопресвитера Александра Шмемана, она получила статус Автокефальной поместной православной церкви, предоставленный ей Русской православной церковью. Автокефалия до сих пор не признается некоторыми поместными Православными церквами.

4

Великая княгиня Елизавета Федоровна Романова (1864–1918) – преподобномученица, основательница Марфо-Мариинской обители в Москве.