Неликвидная любовь

Кто интересно сочинял форму, модель характеристик, в которых «политически грамотен и морально устойчив» – это ко всем приложимая фраза, где пишется, если что, «причина развода парткому известна», и почему вообще партком, а точнее секретарь его имеет право задавать такие вопросы? С какой стати он считает возможным заставить свою жертву на них отвечать? Не укладывается в голове. Конечно, на заводе (или в колхозе) цеховой партначальник по-дружески может спросить: «Чегой-то ты, Маня, развелась, или муж запил, или бьет тебя?», но в других учреждениях, тем более в высшей школе такие вопросы свидетельствуют о полном неуважении к человеку. Да и надобности ведь нет, такие вопросы задавать, так как электронные досье «там, где надо» содержат всю необходимую о нас информацию. И пьяный, и трезвый, и гуляка, и импотент, и голубой – всё там учтено. Так какого же дьявола райкомы и ЦК не могут задать иную тональность для обращения с людьми? Если люди – это скот (стада различного содержания) по обе стороны границы, то пока в России уважение к отдельно взятому быку или корове начисто отсутствует. Райкомы дают разнарядки фабрикам, магазинам, ателье и вузам. Тем временем для работников высшего партийного звена существует иной порядок, они непогрешимые? Почему, интересно, генсека Андропова не спросили, убил ли он змею? И кого еще вместе с ней? А президента Черненко – посадил ли он дерево на ленинском субботнике? Один только президент Горбачев всем доложил, с кем он сейчас живет, но именно это-то публике почему-то не понравилось. Ленин был профессиональным революционером, то есть аскетом. Вспоминаются строчки университетского приятеля Ю.Танхилевича:

Ведь мы же станем чьим-то прошлымИ чьим-то будущим, ей-ей,Едва улавливаю профильНа глянце новых словарей.

Первую в жизни характеристику мне написала классная руководительница – строгая математичка – Фаина Павловна, написала от души и всё, что нужно. Но полученному мною в день вручения аттестата листку в клеточку из школьной тетрадки предшествовала серьезная экзекуция.

За несколько месяцев до окончания школы Фаина объявила нам, что все мы, одноклассники, должны составить друг другу «характеристики». Для этого она вызывала нас поочередно к доске, и мы с размаху бросали в живую мишень стрелы необязательных слов. Когда дошла очередь до меня, встала моя лучшая подруга и определила меня по системе ИДИОТ (идеальный друг, отличный товарищ). Потом поднялся сосед по парте через проход и сказал: «У Ольги есть недостатки, она задается». Мой школьный товарищ по «умным» беседам промолчал, хотя не раз в записках называл меня гадючкой и ехидной, но нас связывали прочитанные книги и даже один концерт Шопена. И вдруг Фаина объявила всем, что, оказывается, я – «барыня-белоручка», так как в седьмом классе в 1959 году отказалась вымыть туалет в сельской школе, где мы жили в зимние каникулы. Действительно, такой случай был, хотя я о нем едва помнила.

Было довольно холодно, минус 18, такая же температура была в двухочковом нужнике, покрытом коростами нечистот. Горячей воды, естественно, не было, зато у меня было легкое недомогание и небольшая температура. Я попросила заняться вместо меня этой уборной безотказную школьную подружку, которая всё делала быстро и легко: мгновенно решала задачи, изящно прыгала через козла и вообще была взрослой и самостоятельной. Видя мое состояние, она, не колеблясь, согласилась и быстро, без разговоров, всё отдраила. Она никогда бы не стала делать это, если бы я была здорова. Через день из-за болезни мне пришлось уехать, больше убирать туалет до меня очередь не дошла.

Я долго не могла понять, почему Фаина так резко и так гадко, в таком сварливом тоне начала обо мне говорить. Мне казалось, что она относилась ко мне не хуже, чем к другим. Прямо у доски я залилась горючими слезами. И только теперь я понимаю, что ее разозлило. В этом зимнем лагере я носила красивый белый мамин свитер, очень мягкий, с черными городами и витыми черными погончиками… Дело было только в нем, ей, конечно, надо было посмотреть, как я его запачкаю, не со зла, а чтоб, как все… И чтоб не одевалась, как в театр. Оля первая в классе надела модный жакет в резинку с металлическими пуговицами. Она первая в школе стала носить серое пальто под кожу. Она единственная, когда у нее в гардеробе воровали перчатки, на следующий день надевала новые мамины или бабушкины лайка-замш. Матери и в голову не приходили мои проблемы, она хорошо зарабатывала и покупала мне новые красивые вещи, а я жила в постоянном страхе не быть «переодетой», а когда в гардеробе моем не находилось вещи, подходящей к сезону, то приходилось натягивать мамино, и это было заметно. Обидней слов, чем «барыня-белоручка», для меня в том году не было – тем более что это была неправда. Как много мне приходилось делать по дому, особенно летом, известно из моих детских записных книжек, где были, скажем, и такие стихи:

Органа музыка так нежно пахнет розой,И так таинственно синеют жилки венНа коже девочки, больной туберкулезом,Ей жить осталось ровно восемь ден.Лежит она в веригах, распростершись,По коже пробегает холодок.Ее баюкает молитвой монотоннойРаспятия священный молоток…

Но там же я подробно записывала всё: что впервые готовила на керосинке в соответствии с мамиными утренними указаниями, написанными размашистым почерком в специальном блокноте перед уходом на работу. Я варила сосиски, цветную капусту, молодой картофель. Процесс приготовления занимал целые часы. Весь день у меня на керосинке что-то парилось и шипело, а я сидела рядом и читала «Евгения Онегина» или «Войну и мир».

Керосин быстро кончался, и я ходила в керосиновую лавку, чтобы в специальный бидон купить семь или восемь литров, столько, сколько могла донести. В лавке прекрасно пахло, с керосиновым духом в ноздрях я проделывала, мне казалось, большой путь, четко зная, кто живет и кто бывает на каждом из шести-восьми участков, которые надо было миновать. Людей было немного. Каждое новое лицо рассматривалось как событие. Вечером, с трудом ступая по неровным глиняным тропкам, редкие дачники спешили домой, и тогда можно было рассмотреть на них всё – от цвета волос до ботинок. Босоножкитанкет-ки, перекладинки на них, носочки, сумочки становились предметом для обсуждения и пищей для размышлений. Литературные персонажи и литературные коллизии отодвигались назад и были так далеко, что риторика Пушкина и увещевания Толстого, казалось, совсем на меня не действовали, но я возвращалась к чтению с удовольствием. Однажды на соседнем участке появились дачники, у которых была девочка. Немного старше меня, и она умела играть на аккордеоне. Часто по вечерам в углу сада она играла вальсы, танго и модные песенки. Она не читала классиков, полагая это школьной нудятиной, и требовала, чтобы я с ней играла в королев и богато одетых дам из модных журналов («Журнал мод» 1958; «Журнал мод» 1959 и т. д.). Я же, по простоте душевной, с большим удовольствием играла в песочек, развешиваемый в пластмассовой посуде. Игра была из жизни – можно сказать, из того, что я видела в натуре. Свободные часы, – Господи, они все были свободные, – я стояла в магазине за хлебом тоже с книжкой в руках, но не читала, а слушала все последние сплетни, кто кому дал по морде, и где залезли и ограбили дачу, кто вернулся из тюрьмы, а кто собирается в армию. Бакалейные разговоры политики не касались, только домашних и семейных праздников. Как самое серьезное, покрытое тайной и знанием жизни, считалось всё, связанное с судами. Однако, насколько мне помнится, речь о политических судах никогда не шла, а всегда просто о ворах. У меня складывалось впечатление, что их было много, как людей. Если у заходившего в магазин молодого мужчины волевое лицо и такой знающий вид, то он был непременно вор или из тюрьмы. Благообразные старички пожилого и среднего возраста, в чесучевых костюмах и соломенных шляпах, магазины не навещали. Очень редко их можно было увидеть с бидончиком в очереди за молоком, но магазины, где торговали хлебом и мукой, они не осаждали. Видимо, здесь, в хлебном отделе, стояли только их супруги и домработницы. Последние были распространенной социальной категорией, как и воры, и с уверенностью можно сказать, что они были популярнее, чем спортсмены. Спортсмены – ведь это элита, о них пишут в газетах и показывают в кино (нежизненном). Наша домработница Катерина, работавшая у нас пару лет, делила все фильмы на жизненные и нежизненные. Идеальным она считала фильм в стихах и с песнями «В шесть часов вечера после войны», в котором я на уровне сердца не поняла ничего. Война была для меня очень далекой, хотя после окончания прошло не так уж много лет. Бывшие траншеи в лесу я называла озерками, очень сердилась на вырубленный лес, лаская каждую высокую сосну, и не доверяла страшным, не осознанным мной до конца рассказам. Однажды у нас гостила какая-то знакомая из Ленинграда, по профессии – врач. Она была очень красивая, с гладко зачесанными волосами, в белом в мелкую полоску платье, вечером она должна была пойти на концерт Бунчикова и Нечаева. Я не поверила ей, когда она рассказала, что от голода во время блокады в госпитале она жевала свой ремень, и талия у нее была, как у осы. Мама закапывала чайной ложкой ос в остатки сиропа свежесваренного варенья на блюдечке, на столе играли солнечные блики, дышал свежий белый хлеб. Невозможно было поверить в этот далекий голод и холод, во все эти страхи и ужасы ленинградской блокады, о которых я узнала позднее.

Каждый год, выезжая на дачу, я вижу козу, щиплющую травку. Она на цепи для дворового пса, прикрепленной к вбитому в землю колышку. Радиус движения не более пяти метров. (Письма ты не получал, но я об этом тебе писала.) С тех пор ничего не изменилось, и я уверена, что тебе непонятен этот образ, как метафора, сравнение, аллегория. Ты никогда не видел русских коз на цепи. В сущности это очень милая, приятная для глаз картина, но бывают моменты, когда коза дергается в сторону, или хочет кого-то боднуть, или совсем оторваться. Вид у нее тогда жалкий, заслуживающий сострадания. Более определенное, но очень тоскливое впечатление, производит курятник. Если кур оставить без света, у них слезает перьевой покров, а при свете и на мотивы Вагнера у них увеличивается яйценоскость (как это было продемонстрировано в одном хорошем испанском фильме про университетского преподавателя на пенсии – «Стико»). Впрочем, я сама хорошо помню это из моего детства на птицефабрике в Холщевиках, под Москвой, куда нас привели на экскурсию, оплодотворенным с помощью укола курам ставили крестик синими чернилами и помещали обратно в клетку. В проходах между клетками важно и своевольно разгуливали два петуха. Я спросила: «А зачем петухи?» Мне ответили: «А, это так, для настроения, для поднятия бодрости духа».

Вот видишь, Фред, для бодрости духа курам то Вагнера исполняют, то петухов за решеткой покажут. Я же не могу надеяться получить от тебя хоть строчку. Моя дочь закричала бы: «Это несправедливо!» Я не закричу. Меня к этому приучили. Инстинкты по Фрейду подавляются условными рефлексами по Павлову. Покорность, смирение, еще раз покорность. Совсем как в церкви или в монастыре, нет, хуже, чем в монастыре, потому что некрасиво и исчезла мистика. Возможно, наша переписка и не длилась бы очень долго и закончилась бы сама собой. Но прерванная переписка – это насилие над личностью, это попытка превратить ее в животное, стереть в порошок. Не может быть, чтобы она кому-нибудь помешала, оскорбила бы чьи-то чувства, как думаешь? А тайная, неизвестная цензорам, переписка – это вообще что-то из области сказок и мифов. Граждане двух стран не могут состоять в письмах в коротких отношениях, в состоянии диалога. Но почему?

Вот так, милый Фред, от моего письма к тебе в 1977 году прошло уже столько лет, а ты даже не знаешь, что я предложила тебе немножко обеспечить жизнь наших детей, имея в виду то, что наши письма могут оказаться интересными и даже быть изданы. Не знаешь ты, что я приготовила для твоей дочери два музыкальных альбома Чайковского – «Детский» и «Времена года». Надеюсь, они доставили бы и тебе удовольствие, кроме того я послала в том же конверте изданную с моим предисловием книжку Верлена на французском языке и русские пейзажи вокруг Москвы под названием «Золотое кольцо». Интересно, где всё это находится? Наша общая знакомая Франсуаза, которая должна была тебе это вручить, уверяет меня, что она сделала всё, о чем я ее просила. Но ты этого, как выяснилось, и в глаза не видел. А я, Господи, я так хотела уловить «шестым чувством» день, когда ты всё это получишь. Попрощавшись с уезжавшей Франсуазой, я уехала в Дагестан и звонила оттуда в Москву каждый день, нет ли от тебя вестей.

Недалеко от города Каспийска, где я жила, пылал нефтяной факел, созрели виноград, арбузы, дыни, легко за ужином шло вино и коньяк. Я отдыхала, но поскольку я не люблю загорать и сидеть на солнце, то я почти не ходила на пляж, проводила всё время в маленькой библиотеке на берегу моря, читая последние журналы и ежесекундно думая о тебе, чему способствовала южная экзотика. Местные дагестанцы не были агрессивны, но в общем хамоваты, и вечерами я тоже продолжала читать, боясь выйти на улицу. С необыкновенными, новыми чувствами я перечитывала «Волшебную гору» Томаса Манна. Каждое восхождение героини на вершину я как будто проделывала вместе с ней и с тобой. Ты вочеловечился и странным образом сопровождал меня, я слышала твой голос. Это доходило до ненормальности, тем более, что я, как оказалось, была беременна.

Вот так штука? Да, Фред, я была беременна не от мужа, а от того, кого, мне казалось, я любила тогда. Странное наваждение, в мыслях толькоты, но спокойно пошла в объятья к другому, потому что история развивалась и не дошла до абзаца. Я и с натуральным возлюбленным в мыслях часто беседовала, как с тобой, но «он не понимал меня так, как ты». Это был очень занятый, очень наполненный собой и очень знаменитый человек. Интрижка со мной была для него пустяковым делом, я же от его деловитости страдала ужасно и мысленно, извини, ласкалась к тебе. Несчастливая семейная жизнь относительно часто толкала меня к другим, и я искала среди них натуры тонкие и чувствительные, забыв о том, что для этого надо было родиться на два века раньше.

Благородная седина,Ты обманчива и страшна,Как крещенская колядаВ ночь без сна.Мне б, такой молодой,Твоей дочке сестрой,Нет, не ты мой герой.Но прошу, успокой.

Ты знаешь, один мой знакомый, преподающий в военной академии, любит на лекциях рассуждать об испорченности Эльзы Триоле, которая исповедовала коммунистическую теорию «стакана воды». Это не помешало ей, однако, пребывать в не самом ужасном из известных ныне браков. Имея мужа Арагона, вполне можно было жить и творить. Произнося слова о «стакане воды», военный лектор обычно потупляет глаза, будто произносит что-то похожее на «Долой стыд!». В таком же духе всегда высказывается и мой коллега по кафедре, из старшего поколения, конечно. Это, однако, не остановило моих добрых знакомцев при распитии не одного, а нескольких самоваров на их длинном жизненном пути.

Я не осуждаю и даже не пытаюсь упрекнуть симпатичных людей. Эпоха, в которую они жили, хотела свести союз между мужчиной и женщиной к такому соединению рук, которое предлагает Мухина в известной скульптуре «Рабочий и колхозница», или к такому касанию плеч, как в марше на спортивном параде энтузиастов в кинофильме «Цирк». Но сексуальная революция в нынешней России, по-моему, в общих чертах пройдет нормально, за исключением нескольких патологических случаев. Большего разрушения духовности, чем после советского декларированного аскетизма, в России не произойдет.

Чем больше в социалистический период мелело искусство, становясь сладеньким и мещанским, тем хуже дело обстояло с нравственностью и отношением к женщине. Объявленная революцией женская эмансипация не принесла сколько-нибудь ощутимых плодов. Перевоплощаясь из девушек в «Родину-мать» (мать твоя – Родина), надрывались женщины в колхозах, на заводах, на фронте. В трате энергии им позавидовали бы слонихи и буйволицы. Выходя сегодня на трибуны, тренькая разными медальками, они не вызывают у молодежи никаких чувств восхищения, не говоря об элементарном уважении. Я верю в добрые намерения ведущей передачу «От всей души» («Пусти слезу»), но я вижу, как откалывается, как уходит всё дальше от этих чувств молодежь, всеми фибрами души не желая быть похожими на ее героев.

Заранее зная, что ты можешь обвинить меня в идеализме или фригидности, скажу однако, что физическая сторона любви занимает слишком большое место в мировой литературе и искусстве. Эротика утратила свое первичное значение: быть священной. Обнаженное тело – это только обнаженное тело. Глаз приноровился к любым похотливым позам. Конечно, на них еще можно делать деньги, но уже не с той отдачей, как прежде.

И вот, Фред, пойми, глядя на тебя, касаясь твоей руки, поправляя галстук и лацканы пиджака, я совершенно не хотела, как написано в одном французском крестьянском романе, «быть счастливой» (млеть в оргазме). Оскорбление ли это для европейца, так и не знаю. Когда я думаю и вспоминаю о своей близости с мужчинами, она у меня никак не совпадает по фазе с литературными эротическими искрами, особенно когда речь идет о восторгах и наслаждениях. Я читаю всё это, как медицинскую энциклопедию или пособие по половой любви. Можно ли по-настоящему вспоминать, не забывать и думать о бане, сауне, массаже, восхищаться подсмотренной любовной сценкой в парке, подъезде, на вокзальной скамейке? Окатила если не жаром, то теплом. Гротеск позы – и всё. Живешь и дышишь другим. Вспоминаю час-полтора беседы до полного взаимного растворения, удивления, изнеможения с мужчиной, чьей фигуры не видишь, только глаза, какую-то вольтову дугу одинакового горения, одинакового расхода эмоций, одинакового накала интереса, своего рода «брачные танцы»… слов.

Расскажу тебе о своей первой любви. Его звали Борис, по прозвищу друзей – Сердолик. В голове одна картинка. Середина лета. Мы сидим на парапете Севастопольской набережной спиной к Черному морю, откуда летят ледяные брызги. Ветрено, светит яркое солнце, по воде бегут барашки, мы болтаем ногами, говорим об американских так называемых трофейных мультфильмах («Белоснежка и семь гномов» и т. д.), впервые показанных в России, о военных кораблях, которых много за спиной: крейсеры, авианосцы, сторожевые катера. Мир звенит, как напористый ветер в ушах, и есть сильная потребность, необходимость быть отмеченной таким взглядом, который посылает мне собеседник. Этот взгляд держал меня потом на плаву, как спасательный круг, все годы юности, в моменты первых разочарований и обольщений. В девчоночьих стихах я обозначила его глаза, как «подтаявший лед»… С годами эти льдинки замерзли, стали «мужественными», как те ледяные глыбы, которые откалывают дворники на московских тротуарах зимой. Я встретила Борю Сердолика, когда у меня была уже дочь, по дороге на работу в институт. Вся его «мужественность», ореол духовного всесилия, интеллектуальные взлеты в разговорах со мной и красота (он был похож на молодого Рахманинова и Пастернака одновременно) куда-то исчезли. Вместо ясных слов я слышала мычанье. Приятный басок сменился глуховатой нечеткой мужской речью. Но, главное, Боря был человеком, не знавшим пути не только до моего института, но и вообще никуда. Его ничего не интересовало, кроме сиюминутности. Любопытно мне, вспоминает ли Сердолик о нашей близости, ведь нам было так хорошо, абсолютно всё еще было впереди, и чтобы буквально доказать нам это, наша прогулка по Севастопольской набережной кончилась долгим подъемом в город по вертикальным лестницам и проходным дворам. В тени деревьев было холодно, ледяной ветер забирался под ковбойки. Приятную беседу тормозила одышка и трогательные поддержки на поворотах. Мы сами себе разглаживали мурашки на коже, поправляли волосы и панамы. Это было чудо любви, мы могли бы согреть друг друга, но мы еще не умели этого делать и боялись касаний как огня. Мне кажется, у нас с тобой было почти так же.

О.Д.

4

1987, декабрь

Здравствуй, Фредди!

В год смерти наших отцов (1981) я видела на фотографии в твоей газете, как корчевали старые деревья и пни на улицах твоего города. Точно так же в те же дни их корчевали в Москве на Тверском и Никитском бульварах. Время для рубки деревьев в русской столице было выбрано подходящее: зима, земля заледенелая, каменная. Топоры в такую погоду звенят, поневоле вздрагиваешь спиной. И хотя рабочие вкалывали электропилами, ощущение действа принудительного лесоповала с помощью топора из головы у меня не шло. Не кажется ли тебе, что наши папы могли бы еще пожить, как могли бы еще радоваться жизни десятки журналистов, банкиров, художников.

Ты мне сказал, что перенес смерть отца очень тяжело, но как ни странно и не по-христиански об этом говорить, почувствовал что-то вроде облегчения, освобождения в творчестве и легко написал книгу, над которой сидел много лет. Я ничего не ответила, но подумала тоже не по-христиански. Мой отец был человек святой, и, узнав об истинном отношении ко мне мужа, о моем предстоящем разводе, он всё равно бы скончался. С первой встречи он недолюбливал Сашу, считая его «липким и женоподобным», но благодаря свекрови, умной и благородной женщине, во многом изменил о нем свое суждение: «У такой замечательной женщины не может быть плохого сына». Слава Богу, он его редко видел. Сегодня я грущу о том, что мало проводила времени с отцом, посвящая все свои свободные и несвободные часы обслуживанию мужа, который, кажется, не только не оценил, но даже не заметил, кто состоял при нем. Эти часы вполне можно было бы отработать в каком-нибудь детском саду: готовить, мыть, стирать, чистить, убирать, стричь ногти на руках и на ногах, проверять детские каракули (вместо его статей), ездить по поручениям, носить тюки и чемоданы, ставить горчичники, делать массаж, пришивать пуговицы, читать вслух, изучать труды, писать рецензии, отвечать по двадцать раз на дню на телефонные звонки, извиняться перед представителями мужского пола, утихомиривать женский, разнимать юных заблудших девиц, кормить и укладывать спать многочисленных друзей и родственников. Как сказала одна наша с ним общая знакомая аспирантка: «Вы бы, Ольга Александровна, за это время книжку бы написали». Может быть, и написала, но муж приучил меня скептически относиться к эмансипации, в том числе и собственному творчеству. Жена должна помогать встать мужу на ноги. Вот я и помогла, сейчас мой бывший благоверный создал новую здоровую семью и работает, как ему хотелось, на благо общества с полной отдачей и самоокупаемостью.

Саша не любил меня, как он выражался, за «буржуазное происхождение» (я родилась в семье чуть выше среднего достатка), за благополучные детство и юность, за то, что мне не приходилось думать о куске хлеба, но женился он на мне, как потом выяснилось, исключительно для того, чтобы получить привилегии, так сказать, моего сословия: дачу, например, которая оказалась «маленькой» и не такой удобной, как у его знакомой дочери генерала КГБ или другой подруги, дочери ответственного работника МИДа. Кроме того, мои родители почему-то не стремились сделать ему подарок в виде новой квартиры, машины и т. п., что, оказывается, должно было последовать само собой.

Однажды, войдя к мужу в комнату за телефонным аппаратом, я наткнулась на слова моего мужа обо мне в открытом на столе дневнике. Я не обиделась, пролистав несколько страниц дневника, что я всегда «тоскую из-за денег». Но меня неприятно поразило, что доходов у него значительно больше, чем он мне об этом говорил. Боже упаси, я не тосковала никогда из-за денег и никогда не попросила бы у него ни копейки, но ему было выгодно держать меня в состоянии неизбывной вины перед ним. Он-де бывший бедный студент-отличник. Я же дочь «богатых» родителей, а значит, я еще ему, оказывается, что-то должна. В этой ситуации для меня главным было то, что он мне никогда не доверял, не говорил правды, а только это самая большая и единственная ценность в мире.