Всадник на слепом коне. Буддийская психология в форме истории: путь из внутреннего ада к тихому, настоящему счастью

– Садись, – сказал Тензин, указывая на низкий стул. Сам устроился напротив, на полу, поджав ноги.

– Тебе плохо, – сказал он без вопроса. – Рассказывай.

Александр решил начать профессионально. Так, как привык.

– У меня… – он замялся. Слово «депрессия» застряло в горле, как таблетка, которую запил не тем. – У меня… клиническая депрессия. Длительная. Неоднократные эпизоды. Выгорание. Потеря смысла, ангедония, нарушения сна, отсутствие энергии. Я – клинический психолог, я понимаю, что со мной…

Тензин слушал, слегка склонив голову набок, как человек, к которому прилетела загадочная птица и говорит на незнакомом языке.

– Депрессия, – протянул он. – Ангедония. Клинический психолог. Очень хорошие слова. Толстые. Тяжелые. – Он добродушно усмехнулся. – В русском языке есть слово «тоска», да?

– Есть, – насторожился Александр.

– Вот. Мне кажется, твое состояние ближе к этому слову, чем к латинскому.

Он протянул руку:

– Дай.

Александр машинально подал ему запястье, как делал сотни раз на вызовах, только в обратную сторону. Теперь его пульс проверяли.

Тензин положил три пальца на лучевую артерию. Закрыл глаза. Молчание затянулось. За окном тонко звякали колокольчики на ветру, вдалеке кто-то выкрикивал молитвенную формулу, и глухой гул мантр, словно подземный, заполнял пространство.

– Ты говоришь «депрессия», – наконец сказал Тензин. – А твой пульс говорит другое.

Он приоткрыл глаза, взглянул на Александра с лукавой, почти мальчишеской улыбкой:

– У тебя не «депрессия». У тебя… ветер с ума сошел.

– Ветер? – переспросил Александр.

– Да. Болезнь Ветра. Сог Лунг (Sog rLung*). – Он выговорил тибетское слово мягко, чуть растягивая согласные. – Твое тело как дом, полный сквозняков. Все двери настежь, окна не закрываются, крыша дрожит. И внутри живет маленький хозяин – твой ум. Он боится сквозняка и кричит: «Это депрессия!»

Тензин засмеялся – не издеваясь, а как человек, которому известна развязка давно начавшейся комедии.

– Западный ум, – продолжил он, – очень горячий. Он всегда бежит вперед. Он хочет успеть объяснить всё, дать названия, прикрутить ярлыки. Он как человек с фонариком, который бежит по дому и кричит: «Тут темно! Это, наверное, поломка света!» – и забывает, что есть окна, и утро.

Он снова коснулся пульса:

– В твоем пульсе много Ветра. В голове – особенно. Холодного, беспокойного. Он не дает тебе спать, не дает переваривать пищу, не дает стоять на одном месте. Он выдувает из тебя радость, как ветер выдувает тепло из щелей старого дома.

Александр поморщился:

– Но депрессия – это не ветер. Это… расстройства нейромедиаторного обмена, дефицит серотонина, дофамина…

– Хорошо, – охотно согласился Тензин. – Пусть будет так. В твоем языке это «нейромедиаторы». В моем – Ветер. Но скажи, – он наклонился вперед, – кто страдает больше: серотонин или ты?

Александр замолчал.

– Вот именно, – мягко сказал монах. – Ты пришел сюда не потому, что у тебя поломался серотонин. Ты пришел, потому что ты устал быть тем, кем ты был. Потому что тот, кто смотрит через твои глаза, больше не хочет так жить. Твоему серотонину всё равно.

Психоанализ и карма

– Ты говорил, – продолжил Тензин, – что ты клинический психолог. Значит, ты много копал.

– Да, – кивнул Александр. – Психоанализ, психодинамические подходы, работа с травмой… Я проходил личную терапию. Долго.

– И где ты копал? – не отставал монах. – В прошлом?

– Да, в основном. Детство, отношения с родителями, вытесненные конфликты.

– И что ты нашел?

Александр вздохнул.

– Логичные объяснения. Много связей. Много понимания. Но…

– Но легче не стало, – закончила за него фразу Тензин.

Александр кивнул.

– Очень хорошо, – удовлетворенно заключил монах. – Значит, ты честный человек. Многие говорят: «Мне стало легче», потому что боятся признать, что столько лет копали в землю и не нашли воду.

Он на мгновение умолк, будто прислушиваясь к чему-то внутри.

– Психоанализ, – задумчиво произнёс Тензин, – похож на человека, который видит в поле большое дерево и говорит: «Скоро оно упадет. Нужно узнать, почему оно выросло таким». И он начинает копать вокруг корней, искать камни, старые кости, заржавевший металл. Всё это, конечно, интересно. Можно даже написать книгу: «Почему дерево стало кривым».

Александр невольно усмехнулся.

– А буддизм? – спросил он.

– Буддизм смотрит на это дерево и говорит: «Интересная форма. Но главное – тень, которую оно дает прямо сейчас, и плоды, которые оно приносит. Если плоды горькие – не так важно, почему именно оно согнулось. Важно – что ты будешь делать с этими плодами теперь».

Он сделал небольшой жест рукой, будто отбрасывая в сторону невидимую пыль.

– Вы называете это «прошлое». Мы называем это карма. Не наказание, – он поднял палец, – а просто привычка. Поток причин и следствий, который ты сам запустил когда-то, а теперь вкусишь его результаты. Психоанализ говорит: «Давай разложим по полочкам всё, что было». Карма говорит: «Смотри, что ты делаешь сейчас, потому что именно сейчас ты снова плетешь ниточку своей судьбы».

– Но без понимания прошлого… – начал Александр.

– …ты не узнаешь, где ты научился страдать так изящно? – добродушно перебил его Тензин. – Да, да, иногда это полезно. Но ты же не живешь в музее, верно?

Он наклонился ближе:

– Скажи, Александр. Когда твой отец умер у тебя на глазах – ты думал о своём детстве?

Сердце болезненно дернулось.

– Нет, – тихо ответил Александр.

– А о чем ты думал?

Он вспомнил запах – смесь лекарств, пота и мокрого снега. Вспомнил странную лёгкость рук отца, когда перекладывал его на каталку. Вспомнил, как говорил время смерти, глядя в часы, чтобы не смотреть в глаза матери.

– Я… думал о том, что всё, – выдавил он. – Что сделать больше нечего.

– Вот, – мягко сказал Тензин. – Это мысли настоящего момента. Умирание – это всегда сейчас. Страдание – это всегда сейчас. Мы не лечим людей от «их прошлого». Мы учим их не создавать новое страдание каждую секунду.

Он откинулся назад, снова прикрыл глаза и, казалось, улыбался кому-то за спиной Александра.

– Ты много лет работал с чужой болью, – продолжил он. – Как хороший слуга, который всё время носит чужие тяжести. И ты решил, что твоя работа – таскать. Психоанализ говорит: «Давай узнаем, почему ты стал слугой». Карма говорит: «Давай посмотрим, как ты каждый день снова соглашаешься поднимать то, что тебе не принадлежит».

Болезнь Ветра

– Что такое Болезнь Ветра? – спросил Александр, цепляясь за понятное слово «болезнь».

Тензин широко развёл руками:

– Представь, что ум – всадник, а энергия тела – конь. Ты уже слышал такую метафору?

– Да, – кивнул Александр. – Где-то читал.

– Хорошо, – одобрил монах. – Твой всадник очень образованный. Он читал Фрейда, Роджерса, все древние и новые книги. Но он всё время бьет коня пятками, требуя гнать быстрее. «Еще один клиент! Еще одна смена! Еще одна статья! Еще один бессонный разговор!»

Он хлопнул ладонью по подушке, как по лошадиной шее:

– Конь выдохся. Его сердце стучит, как барабан, но он ничего не видит. У него сломаны ноги, но всадник продолжает кричать: «Почему ты такой медленный? У меня депрессия из-за тебя!»

Тензин засмеялся открыто, почти по-детски.

– Болезнь Ветра – это когда конь так устал, что больше не может бежать. Но всадник не хочет это признать. Тогда Ветер внутри дома – тела – начинает метаться. Он не знает, где ему быть. Ты чувствуешь тревогу, внутри холод, мысли бегут, как мыши по крыше. Сон – как чужая страна. Еда – как картон.

Он снова коснулся пульса:

– Ты говоришь «выгорание». Мы говорим «Ветер сжёг топливо». Ты говоришь «депрессия». Мы говорим «Ветер ушёл из сердца в голову и там застрял». Это разные слова. Но если не усадить всадника и не накормить коня, никакое слово не поможет.

Притча о двух домах

– Хочешь притчу? – спросил Тензин.

– Да, – ответил Александр после короткой паузы.

– Был один человек, – начал монах, – который жил в доме с дырявой крышей. Когда шёл дождь, он говорил: «Сейчас ремонтировать нельзя – мокро, скользко, опасно». Когда светило солнце, он говорил: «Сейчас ремонтировать нет смысла – и так сухо, ничего не капает».

Александр невольно улыбнулся.

– Так он прожил всю жизнь, – продолжил Тензин, – и умер в этом доме, постоянно удивляясь, почему ему всё время холодно и сыро.

Он поднял глаза:

– Ты жил в таком доме, Александр. Когда страдание было сильным, ты говорил: «Сейчас не до себя, надо спасать других». Когда страдание было слабым, ты говорил: «Сейчас не время, пока еще терпимо».

– А второй дом? – спросил Александр.

– Второй? – Тензин чуть сузил глаза. – Второй человек однажды понял, что дождь идёт почти каждый день. И спросил себя: «А если я буду ждать идеальную погоду всю жизнь?» Тогда он взял лестницу и начал чинить крышу прямо под дождём. Промок, простыл, несколько раз чуть не упал, но к следующей весне уже жил в сухом доме.

Монах пожал плечами:

– Буддийская практика – это ремонт крыши в любой погоде. Психоанализ иногда похож на изучение истории дома, составление подробного каталога всех старых дыр и трещин. Это интересно. Но вода по-прежнему льётся тебе на голову.

Приглашение

Некоторое время они сидели молча. В тишине было слышно, как где-то внизу, во дворе, монахи стучат деревянными колотушками о звонки, созывая на вечернюю практику. Ветер теребил флажки с молитвами, и казалось, что сами слоги мантр шепчутся в воздухе.

– Зачем ты приехал? – вдруг спросил Тензин. – Только честно. Не для красивой истории.

Александр посмотрел на свои ладони. Они были руками человека, который слишком много держал чужие тела, слишком много раз подхватывал падающих. Мелкие суставы, немного набухшие вены, маленький шрам от иглы.

– Я… – он замолчал. Слова на русском, английском, языке учебников и диагнозов вдруг показались бессмысленными. – Я больше не знаю, кто я. Я устал жить так. Я хочу понять, как… перестать.

– Перестать жить? – уточнил монах.

– Перестать жить вот так, – выдохнул Александр.

Тензин кивнул.

– В нашем языке, – сказал он, – есть слово «дхарма». Это не только учение, это ещё и «способ держать ум прямо». Как позвоночник держит тело. У тебя много знаний, много техник. Но твой позвоночник – вот здесь, – он слегка коснулся груди Александра, – всё время согнут. Ты всё время наклонён – к другим. Не удивительно, что ты не видишь, где сам стоишь.

Он улыбнулся, уже без иронии, по-отечески:

– Я могу тебе кое-что предложить. Не таблетку. Не новую теорию. Даже не утешение. У нас здесь есть программа обучения для уставших всадников.

– Для кого? – не понял Александр.

– Для людей, у которых конь почти умер, а ум ещё не умеет ходить пешком, – спокойно пояснил Тензин. – Останься здесь. Полтора года. Не как турист. Не как паломник на три дня. Как ученик.

У Александра внутри что-то болезненно ёкнуло. Полтора года. Этот срок прозвучал как приговор и как освобождение одновременно.

– Что я буду делать? – спросил он.

– Сначала – ничего, – ответил монах. – Учиться спать, есть и дышать. Потом – учиться смотреть. Потом – учиться смотреть так, чтобы не страдать от того, что видишь. Ты врач, психолог, человек, который десятилетиями спасал других. У тебя хорошая карма действий. Но сейчас тебе нужно спасти одного очень трудного пациента.

– Кого? – спросил Александр, хотя ответ уже чувствовал.

– Того, кто задаёт вопросы из твоей головы, – мягко улыбнулся Тензин. – Его зовут Александр, да?

Монах поднялся с пола. Движение было удивительно легким, без стариковской скованности.

– Я не обещаю тебе счастья, – сказал он. – Я обещаю тебе работу. Каждый день. С утра до ночи. Работа будет тяжелой. Но, в отличие от скорой помощи, здесь ты будешь успевать туда, куда едешь.

Александр поднялся следом. Мир слегка поплыл – то ли от высоты, то ли от сказанного.

– Ты можешь подумать, – добавил Тензин.

Ответ сорвался почти мгновенно:

– Мне нечего думать.

– Хороший признак, – рассмеялся монах. – Когда ум устал, он думает меньше глупостей. Значит, договорились.

Он вышел первым, и в дверном проёме на мгновение обозначился силуэт – маленький, в бордовых одеждах, на фоне ослепительно белых гор. Александр остался на секунду один в комнате. На стене над его головой висела танка с изображением Будды медицины: в левой руке чаша, в правой – стебель растения.

«Полтора года, – подумал он. – Полтора года без сирен, без протоколов, без выездов, без кабинета и клиентов. Полтора года… с самим собой».

В груди стало страшно и свободно одновременно, словно кто-то открыл настежь окно в душной комнате. Ветер высокогорья ворвался внутрь – холодный, прозрачный, слишком чистый для привычных лёгких.

«Болезнь Ветра, – всплыло в памяти. – Sog rLung*».

* Sog rLung (Сог Лунг) в тибетской медицине и буддизме относится к концепции «жизненной энергии» или «ветра», где «Сог» означает «жизнь», а «Лунг» – «ветер» или «энергия», и их совокупность, Sog rLung, обозначает «жизненный ветер» – жизненную энергию или дыхание, регулирующее физиологические и ментальные процессы в теле, тесно связанную с функцией легких и сознанием, а также имеющую важное значение в медитативных практиках Ваджраяны.

Основные аспекты Sog rLung:

Энергетическая система: В тибетской системе «Лунг» (ветер) – это один из трех «фу» (элементов или жизненных сил), наряду с «Ти» (желчью) и «Бадкан» (слизью), который движет энергией и жизненными процессами.

Пять типов Лунг: В тибетской медицине выделяют пять видов Лунг, каждый из которых связан с определенной частью тела и функциями:

– «Жизнеудерживающий лунг» (srog ’dzin rlung) – в голове, регулирует дыхание, глотание, умственную концентрацию.

– «Восходящий лунг» (gyen-rgyu rlung) – в груди, отвечает за речь, энергию, память, внешний вид.

– «Всепроникающий лунг» (khyab-byed rlung) – в сердце, управляет движением тела (ходьба, поднятие тяжестей).

– «Огненный лунг» (me-mnyam rlung) – в животе, отвечает за пищеварение и метаболизм.

– «Нисходящий лунг» (thur-sel rlung) – в области таза, отвечает за выведение отходов.

Александр глубоко вдохнул и, не давая себе времени передумать, вышел за порог, вслед за смеющимся монахом, который только что поставил ему самый странный диагноз в его жизни.

Глава 2. Первый день в тибетском монастыре

Тибетский буддийский монастырь стоял на склоне, как корабль, вмерзший в каменное море. Город остался далеко внизу, где-то в дымке, а здесь воздух был другим – сухим, прозрачным, будто отфильтрованным сквозь снега и ветра. Утро начиналось не с будильников, а с глухих ударов в барабан и протяжного звука раковины, от которого ледяной воздух дрожал, как натянутая струна.

Флажки с молитвами – синие, белые, красные, зелёные, жёлтые – висели вдоль стен и крыш, трепетали на ветру, и казалось, что сами слоги мантр улетают в небо, перемешиваясь с облаками. Крошечный двор был вымощен грубыми камнями, между плитами пробивались стебли жёсткой травы. По углам – старые ступы с выщербленными краями, на которых сидели вороньё и иногда – сонные монахи, задумчиво грея ладони о чашки с чаем.

Уклад

День в монастыре был нарисован чёткой линией, без размытых переходов.

До рассвета – первый подъём. В темноте кельи слышалось, как кто-то во дворе ударяет деревянной палочкой по подвешенному бруску: глухой ритм, медленный и настойчивый, который будит не только тело, но и совесть.

Потом – общий зал для практики. Огромное пространство, заполненное низкими сиденьями, рядами, уходящими в глубину. На возвышении – большой образ Будды, вокруг – другие фигуры, позолота на статуях, потемневшая от времени и дыма лампад. Перед каждым монахом – книга с текстом сутры, длинная, узкая, на тонкой бумаге.

Монахи приходили, закутанные в бордовые и охристые ткани. Кто-то – совсем юный, с ещё не до конца привыкшей к бритой голове кожей, кто-то – старики, сухие и лёгкие, как высушенные корни лекарственных растений. Они садились на свои места с удивительной тишиной, и только шуршание ткани напоминало, что здесь сотни живых людей.

Чтение мантр начиналось на низкой ноте, как гул далёкого моря. Голоса переплетались, создавая один общий звук, в котором исчезали отдельные интонации. Время от времени раздавался резкий звук колокольчика или удар в маленький барабан, возвращая внимание в настоящий момент.

После службы – чай с маслом и цампа. Масляный чай, густой, солёный, с характерным запахом, от которого поначалу морщилось всё европейское нутро. Цампа – обжаренная ячменная мука, которой монахи, смешивая её с чаем, лепили плотные шарики. Простой, грубый завтрак, но в этом холоде и высоте он казался тем единственным, что держит тело на земле, не давая ему рассыпаться.

Днём – учёба, работа, обязанности. Молодые монахи сидели в классах, слушали учителей, записывали, засыпали и снова просыпались. Старшие отвечали за хозяйство, за сад, за кухню, за лампады в храме, за библиотеку, где хранились книги с тяжёлым запахом бумаги и времени.

Вечером – опять практика. Чтение, медитация, тихая работа у себя в келье. Никаких телевизоров, телефонов, музыки. Только ветер снаружи, дыхание внутри и редкий лай собак на нижних уровнях монастыря.

Правила были простыми и жесткими: не шуметь, не мусорить, не пить, не убивать, не врать, не брать чужого. Подъём во время, службы вовремя, работа вовремя. Внешне – строгая дисциплина. Внутри – пространство, которое постепенно начинало освобождаться от привычного городского шума.

Келья

Келья, в которой меня поселили Александра, была маленькой, как коробка, но в ней был свой законченный мир. Беленые стены, немного шероховатые, с трещинками, в которых застряла пыль прошлых лет. Низкое окно, выходящее на склон: если встать на цыпочки, можно было увидеть кусок неба и вершину соседней горы, в которой рассвет сначала зажигал тонкую полоску света, а потом разливался вниз.

У стены – узкая кровать с жёстким матрасом и толстым одеялом, набитым чем-то похожим на слежавшуюся вату. Рядом – небольшой деревянный стол, на котором стояла глиняная лампа для масла, чашка, термос и несколько книг: тонкая брошюра о распорядке монастыря, тибетская грамматика и сборник кратких буддийских текстов.

На полу – подушка для медитации, круглая, с немного продавленным центром. Сначала Александр воспринимал её просто как часть интерьера, потом – как место, где каждый день будет встречаться с собой таким, каким он является на самом деле.

Одежда его изменилась почти сразу. Городская куртка и джинсы, побывавшие в десятках подъездов и машин скорой, были аккуратно сложены в угол. На смену им выдали простую тёплую рубаху, свободные штаны и грубую, почти монашескую накидку, защищающую от холодного ветра. Цвет её не был таким же, как у монахов, – не бордовый, но тёмно-коричневый, словно подчёркивая: он не монах, а гость, ученик, человек «между».

Келья жила своей особой тишиной. Днём через окно входил свет, ломаясь на неровностях стены. Ночью слышно было, как за окном воет ветер, как где-то по коридору шуршит ткань – кто-то идёт на ночную практику. Иногда доносился глухой кашель старых монахов, иногда – приглушённый смех молодых, которым всё ещё было немного тесно в строгом укладе.

Кошка

Кошка появилась сама. Чёрная, как уголёк из печи, с одним едва заметным белым пятном на груди и янтарными глазами, которые в темноте светились тускло, как угасающие угли.

Вечером первого дня, когда Александр пытался устроить свои вещи на узкой полке, он услышал у двери тихий скребок, потом – мягкий, требовательный мяу. Открыв дверь, он увидел её: она сидела абсолютно спокойно, как будто знала, что ему сейчас очень нужен кто-то, кто просто есть, без вопросов и объяснений.

Кошка вошла в келью так, словно делала это уже сто раз. Обошла кругом, обнюхала его сумку, ботинки, подушку, потом без всяких церемоний запрыгнула на кровать, свернулась клубком у подушки и закрыла глаза.

– Ну здравствуй, – только и сказал Александр.

С тех пор она бродила за ним по монастырю, как маленькая тень. Когда он шёл во двор – она следовала на расстоянии пары шагов, иногда останавливаясь, чтобы понюхать камни или потереться о ступу. Когда он направлялся в главный зал, она проворно забегала вперёд, но всегда останавливалась у порога: внутрь, к монахам и мантрам, её как будто что-то не пускало – или она сама так решила.

Во время утреннего чая кошка сидела под лавкой и терпеливо ждала, пока кто-нибудь уронит крошку цампы. Некоторые молодые монахи улыбались при виде этого странного спутника иностранца, старшие делали вид, что не замечают, но никто её не прогонял. В монастыре, где верили в перерождения и скрытые связи, даже обычная чёрная кошка могла быть не такой уж обычной.

Ночью она почти всегда возвращалась в келью Александра. Иногда приходила позже него, когда он уже лежал, вглядываясь в темноту. Тогда он слышал сначала лёгкие шаги, потом мягкий удар о дверь, и, открыв, видел её взгляд: спокойный, принимающий, без требования быть кем-то.

Она запрыгивала на кровать и устраивалась у его ног, иногда – у живота, иногда – прямо на груди. Её ровное, тяжёлое мурчание разливалось по комнате, и в этом звуке было что-то, что не могли дать ни таблетки, ни умные книги: простое, животное, плотное ощущение того, что жизнь всё ещё есть.

Правила и свобода

Первое, чему он научился в монастыре, – это тому, что здесь никто не торопится. Все делают всё вовремя, но без паники. Службы начинаются, когда должны начаться. Зерно, упавшее на пол, поднимают и кладут обратно, а не выметают в мусор. Чашка с чаем – не просто предмет, её ставят на стол аккуратно, будто в ней – что-то живое.

Правила поведения висели на стене у входа в столовую, написанные на тибетском и коряво переведённые на английский:

– Не говорить громко.

– Не спорить во время еды.

– Соблюдать чистоту места практики.

– Относиться к живым существам с уважением.

Последний пункт для Александра был особенно ощутим, когда он утром осторожно обходил кошку, растянувшуюся прямо на пороге его кельи, как маленький чёрный страж.

Он привык к тому, что в мире скорой помощи свобода – это иллюзия: телефон зазвонит в любую секунду, вызов сорвёт любые планы, чужая беда всегда сильнее твоих желаний. Здесь свобода оказалась другой: строгий режим, ограниченное пространство, отсутствие привычных развлечений – и при этом странное ощущение, что внутри становится больше воздуха.

Монахи не спрашивали его, кем он был «там». Им было достаточно того, кто он здесь: человек, который учится вовремя приходить на службу, не шуметь, убирать за собой посуду, сидеть прямо, когда хочется согнуться.

Иногда вечером он сидел на подушке у окна, кошка – у него на коленях, и смотрел, как закат превращает горы в чернильные силуэты. Флажки на ветру шептали свои тексты, внизу ещё раздавались редкие голоса, но постепенно всё стихало.

Монастырь жил по своим древним правилам – и при этом вся его жизнь была направлена только на одно: посмотреть внутрь. Не в учебнике, не в чужой истории, а в ту странную, сложную, ускользающую сущность, которую он столько лет лечил в других и так давно не чувствовал в себе.

И каждый раз, когда ему начинало казаться, что он снова потеряется – в новых словах, новых практиках, новых объяснениях, – чёрная кошка приходила, прыгала на кровать, растягивалась, зевая, и как будто говорила:

«Ладно, человек. Сначала давай просто полежим. Всё остальное – потом».

Глава 3. Докпо: рождение нового имени

Вечером, когда солнце уже скрылось за скалами и небо стало темно-синим, почти фиолетовым, Геше Тензин позвал Александра к себе в келью. В коридоре пахло масляными лампами, холодным камнем и чем-то сладким, пряным – то ли чаем, то ли дымом можжевельника. Кошка, как обычно, шла следом, пятясь от редких монахов и тут же нагоняя хозяина мелкими быстрыми шагами.