Садовница. Психологическое фэнтези

– А, – выдохнул он, и его голос был хриплым от долгого молчания. – Ещё одни зрители. Пришли посмотреть на мою коллекцию пустоты?

– Мы – путешественники, – мягко сказал Барнаби. – Наш путь лежит через это поле.

– Путь… – горько усмехнулся художник, обводя рукой свои белые холсты. – У вас хотя бы есть путь. А я дошёл до своего тупика.

– Почему они пустые? – не выдержав, спросила Даша.

Вопрос был таким простым, таким детским, что художник на мгновение растерялся. Он посмотрел на Дашу, и в его фиалковых глазах отразилось удивление.

– Потому что… – начал он, запинаясь. – Потому что я жду. Я мечтал написать величайшую картину. Не просто красивую, а… настоящую. Я хотел нарисовать восход, от которого у всех бы замирало сердце. Портрет, который бы показывал не лицо, а душу. Пейзаж, который бы заставил плакать от красоты.

Он встал и начал ходить между мольбертами, касаясь пальцами их гладкой, нетронутой поверхности.

– Но каждый раз, когда я брал в руки кисть, я слышал их… – он махнул рукой в сторону высокой травы. – Шёпот. «А что, если ты выберешь не тот оттенок синего?», «А вдруг эта линия будет неидеальной?», «Эта идея уже была у кого-то другого, ты будешь лишь бледной копией». И страх. Страх сделать ошибку. Страх, что получится не гениально, а просто… обычно.

Он остановился и посмотрел на свои руки, перепачканные яркими красками.

– Этот страх стал таким большим, что я… перестал пробовать. Легче не начинать совсем, чем начать и потерпеть неудачу. Теперь я просто сижу здесь. В окружении своих неначатых шедевров.

Даша слушала его, и её сердце сжималось. Она вдруг узнала в его словах свой собственный, знакомый страх. Это было очень похоже на то, что она чувствовала в садике. Когда все вокруг выбирали себе мечты, как яркие конфеты, – космонавт, ветеринар, строитель, – а она молчала. Она боялась выбрать что-то «не то», что-то скучное или неправильное. И поэтому… она не выбирала ничего. Совсем как художник, который боялся испортить свой белый холст.

– Это как… – тихо сказала она. – Как когда все спрашивают, кем ты хочешь стать, а ты боишься выбрать что-то не то. Что-то скучное или неправильное. И поэтому… лучше не выбирать ничего.

Художник замер и посмотрел на неё по-новому. Впервые за долгое время кто-то не жалел его, а понимал.

Даша огляделась. Рядом с одним из мольбертов она увидела то, что осталось от давно погасшего костра. Она подошла, нагнулась и подобрала с земли кусочек угля. Он был чёрный и пачкал пальцы.

Она подошла к ближайшему белому холсту. Художник и Барнаби молча следили за ней.

Не говоря ни слова, Даша прикоснулась углём к белоснежной поверхности. Она не пыталась нарисовать что-то великое. Она просто провела линию. Кривую, неуверенную. Потом ещё одну. Она нарисовала то, что всегда рисовала на запотевшем стекле. Простой цветок. Пять неровных лепестков-кружочков и смешная закорючка-стебелёк.

Это не был шедевр. Это был просто детский рисунок.

Она отступила. Белый, пугающий прямоугольник перестал быть пустым. На нём была жизнь. Не идеальная, но настоящая.

Художник смотрел на цветок, и его губы дрогнули. Он подошёл, протянул палец и осторожно, будто боясь смазать, провёл по чёрной линии.

– Цветок, – прошептал он.

Он посмотрел на Дашу, и в его огромных фиалковых глазах стояли слёзы. Но это были не слёзы отчаяния.

– Он… кривой, – прошептал он, всё ещё находясь в плену своих старых мыслей. – Лепестки неровные…

– Зато он весёлый! – с неожиданной для самой себя улыбкой ответила Даша. – По-моему, он улыбается.

Художник замер. Он снова посмотрел на простой детский рисунок. Кривые лепестки, смешная закорючка-стебелёк… И правда, казалось, что цветок улыбается. Простой, глупой, но абсолютно счастливой улыбкой.

И художник, впервые за долгие, долгие годы, улыбнулся в ответ. Сначала робко, потом всё шире. А потом из его груди вырвался странный, сдавленный звук – то ли всхлип, то ли смешок. Он рассмеялся. Тихо, потом всё громче, смехом освобождения, смехом человека, с плеч которого только что сняли неподъёмный груз.

В этот момент книга в её руках потеплела, а золотая линия на карте вспыхнула ярче, указывая путь дальше, сквозь поляну, в траву на другой стороне.

Глава 7: Река, что течёт вглубь

Когда они покинули тихую поляну художника, шёпот высокой травы вернулся. Но теперь Даша слышала его иначе. Раньше он был просто гнетущим шумом, полным сожалений. А теперь, вспоминая улыбку художника, она думала, что каждому из этих шёпотов просто не хватило своего, пусть и кривого, но весёлого цветка. Они так боялись нарисовать неровный лепесток, что в итоге не нарисовали ничего.

Они шли по золотой тропе, которую указывала Карта, и постепенно пейзаж менялся. Серебристая трава становилась ниже, её шёпот – всё тише и тише, пока не превратился в едва слышное бормотание и, наконец, совсем стих. Воздух, прежде сухой и пахнущий пылью, стал влажным и свежим. Под ногами захлюпала влажная земля.

Вскоре они вышли на берег, усыпанный гладкой, отполированной до блеска разноцветной галькой. Перед ними, широкая и величественная, несла свои воды река.

Это была самая странная река, которую Даша когда-либо видела.

Вода в ней была абсолютно прозрачной, как стекло, и текла она медленно, плавно, почти лениво. Но дело было не в этом. На дне, там, где должны были быть песок, камни и тёмный ил, не было ничего. Дна не было. Вместо него была бесконечная, светящаяся глубина, в которой, как в волшебном кино, медленно проплывали и сменяли друг друга живые картины.

Даша подошла к самой кромке воды и заглянула вниз.

Прямо под её ногами, в светящейся толще, проплыл образ: совсем маленький мальчик, смеясь, строил из песка неуклюжий замок, а морская волна мягко слизывала его творение. Картина растаяла, и на её месте появилась другая: девушка в выпускном платье кружилась в танце под звёздным небом. Потом – старик, который с нежностью гладил пушистого рыжего кота. Сцена, где кто-то горько плакал, уронив и разбив любимую чашку. Объятия двух друзей после долгой разлуки. Первый неуверенный шаг ребёнка. Последний выдох, полный покоя.

Это не были ни картинки, ни сны. Это были моменты. Настоящие, прожитые, наполненные до краёв чувствами – радостью, грустью, любовью, болью.

– Это… что это? – прошептала Даша, не в силах оторвать взгляд от завораживающего потока.

– Река Памяти, – ответил Барнаби, садясь рядом с ней на гладкий камень. – Каждая капля в ней – это чей-то прожитый миг. Каждая струя – чья-то история. Представь, что там, в Поле, были пустые, неначатые рисунки, как у нашего знакомого Художника. А здесь – огромная галерея уже нарисованных картин, и каждая рассказывает свою маленькую историю.

Даша смотрела, как мимо проплывает чья-то жизнь, сотканная из тысяч таких вот мгновений. Большинство из них были совсем простыми: ужин в кругу семьи, чтение книги у камина, прогулка под дождём…

И Даша вдруг почувствовала разницу. Там, в Поле, было очень грустно, потому что там не было ничего, кроме сожалений. А здесь… здесь было по-другому. Было красиво. Она смотрела на эти маленькие, простые картинки и думала, что это похоже не на один большой, парадный портрет, который нужно нарисовать без ошибок, а на альбом, полный множества маленьких, но очень тёплых и живых набросков. И каждый из них был по-своему важен.

Книга в её руках снова потеплела. Золотая линия на карте не пересекала реку, а вилась вдоль берега, указывая им путь по течению.

Они пошли по галечному пляжу. С одной стороны их сопровождал тихий плеск воды и калейдоскоп чужих воспоминаний, с другой – возвышались странные, плакучие ивы с длинными серебряными листьями, похожими на застывшие струи дождя.

Они шли довольно долго, пока Даша не заметила, что впереди что-то не так. Спокойное, медитативное течение реки было нарушено. Вода в одном месте бурлила, шла водоворотами, а образы в глубине сменялись с лихорадочной, безумной скоростью. На смену одной сцене тут же наскакивала другая, третья, они перемешивались, накладывались друг на друга, создавая хаос цвета и движения.

И сквозь этот плеск воды они услышали звук. Это было бормотание. Быстрое, сбивчивое, полное суеты. Кто-то говорил сам с собой, перескакивая с одной мысли на другую:

– …так, сначала построить мост до луны, нет, сначала написать симфонию для падающих звёзд, или лучше изобрести машину времени, чтобы переделать тот неудачный вторник? А ещё нужно выучить язык дельфинов, точно, и вырастить говорящие фиалки!..

Глава 8: Тот, кто шёл по всем дорогам

Чем ближе они подходили к источнику шума, тем тревожнее становилась Река Памяти. Её спокойное течение превратилось в суетливую, паническую толчею. Образы в глубине больше не проплывали спокойно – они метались, сталкивались, накладывались друг на друга, превращаясь в безумную мешанину из чужих радостей, обид и надежд. Воздух здесь был наэлектризован, он дрожал и вибрировал от суетливой энергии.

И вот они увидели его.

На узкой полоске берега, где галька была разбросана в беспорядке, металось маленькое, суетливое существо. Оно было похоже на помесь хорька и белки, с большими, круглыми, панически распахнутыми глазами и постоянно подрагивающим носом. Но самое поразительное было не это.

Существо было полностью опутано тонкими, светящимися золотыми нитями.

Они были повсюду. Десятки, если не сотни, сияющих нитей тянулись от него во все стороны: одни уходили в серебристые ивы, другие – терялись вдали, вдоль берега, третьи – даже уходили прямо в небо. Эти нити, так похожие на ту, что светилась в книге Даши, сковывали его движения. Он делал шаг в одну сторону, но нить, ведущая в другую, натягивалась и не пускала его. Он пытался бежать вперёд, но тут же запутывался в нитях, уходящих назад, и падал, вскакивал и снова падал.

– …и непременно нужно сосчитать все песчинки в пустыне, да! – бормотал он себе под нос, пытаясь распутать узел на лапе. – Но перед этим – научиться говорить с ветром! Нет, подожди, сначала – найти исток Реки Памяти! Или её устье? Нужно и то, и другое! И сразу!

– Барнаби, кто это? – прошептала Даша, с тревогой и жалостью глядя на мучения бедного создания.

– Это Коллекционер Путеводных Нитей, – так же тихо ответил медведь, и в его голосе была печаль.

– Кажется, он запутался, – тихо сказала Даша, останавливаясь.

– Хуже, – прошептал Барнаби, который смотрел на эту сцену с нескрываемой грустью. – Он сам себя запутал. Каждая эта нить – это Путь. Возможность. Мечта. Он увидел их все и захотел пойти по каждой.

Они подошли ближе. Существо, заметив их, на секунду замерло, его нос забавно дёрнулся.

– Привет! – крикнул он, не переставая дёргать за одну из нитей. – Вы случайно не знаете, как одновременно быть в двух местах? А лучше в ста! У меня столько дел, столько планов! Я не могу выбрать! Каждый путь кажется таким важным!

Даша посмотрела на книгу в своих руках. Её золотая нить светилась ровным, спокойным и уверенным светом. Она была всего одна, но она была настоящей. А существо перед ними было пленником сотен таких же, но призрачных возможностей.

– Но… тебе же больно, – сказала Даша, видя, как одна из нитей врезалась в его тонкую лапку.

– Но по-другому нельзя! – с энтузиазмом заявил он, тут же споткнувшись о другую нить. – Нельзя упускать шансы! Что, если я выберу путь направо, а самый главный секрет мира лежит слева? Это будет катастрофа!

Даша посмотрела на Барнаби, потом на мечущегося Коллекционера, а потом снова на свою спокойную, одинокую нить в книге. И тут в её памяти вспыхнула картина: пустая поляна, десятки белых, нетронутых холстов и печальный художник, который боялся провести хотя бы одну-единственную, неидеальную линию. Он боялся выбрать хоть что-то. А это существо перед ней боялось не выбрать всё сразу. Но причина их несчастья была одной и той же. И, возможно, лекарство тоже было одним.

Она подошла совсем близко.

– А какая из них… самая тёплая? – тихо спросила она.

Существо замерло. Его безумный монолог прервался.

– Что? – переспросил он.

– Какая нить самая тёплая? – повторила Даша. – Когда ты до неё дотрагиваешься.