Последние огни на улице Заречной

Евгений Школдин

Последние огни на улице Заречной

Деревня доживала свой век, словно старый пес, прикованный к будке воспоминаний. Не было в этой смерти ни трагизма, ни героизма – лишь медленное, неумолимое угасание. Когда-то, в далекие советские времена, здесь кипела жизнь: звенели голоса, играла гармонь, пахло свежим хлебом и навозом. Колхоз "Красный рассвет" гремел на всю область, а в местном клубе крутили кино и устраивали танцы. Теперь же, "рассвет" давно закатился, а в клубе, с выбитыми стеклами и облупившейся краской, лишь ветер гулял да вороны вили гнезда.

Двести душ – вот и все, что осталось от былого величия. Двое стариков, доживающих свой век под аккомпанемент скрипучих ставней, завывания ветра в пустых домах и редких, но таких желанных визитов автолавки. Молодежь, как перелетные птицы, покинула родные гнезда в поисках лучшей жизни, оставив позади лишь воспоминания и зияющие пустотой дома.

Улица Заречная, где жили дед Иван и баба Марья, особенно остро ощущала это запустение. Когда-то здесь стояли крепкие, добротные дома, полные детского смеха и хозяйственной суеты. Теперь же, по обеим сторонам их покосившейся избы, словно выбитые зубы, зияли темные глазницы заколоченных окон. Дома, словно старики, съежились под бременем времени, покосились, обросли мхом и сорняками. В каждом из них – своя история, своя трагедия, своя причина, по которой хозяева предпочли сельскую тишину городскому шуму.

В доме напротив, с обвалившейся крышей и покосившимся забором, когда-то жила семья кузнеца Егора. Крепкий, сильный мужик, он ковал железо, словно играл на музыкальном инструменте. Его подковы славились на всю округу, а его кованые ворота до сих пор украшали въезд в колхоз. Но с развалом колхоза не стало работы и для Егора. Сначала он пытался выживать, подрабатывал случайными заказами, но потом махнул рукой и уехал с семьей в город, оставив дом на произвол судьбы.

Через два дома, с выцветшей голубой краской на ставнях, жила учительница Анна Петровна. Она учила несколько поколений местных ребятишек, вкладывала в них душу и сердце. Ее уроки помнили и любили, а ее выпускники разъехались по всей стране, став врачами, инженерами, учителями. Но когда школу в деревне закрыли, Анна Петровна не смогла найти себе места. Она пыталась устроиться в городскую школу, но там ее не взяли – слишком старая, слишком деревенская. Она осталась в деревне, доживать свой век в одиночестве, окруженная лишь книгами и воспоминаниями о своих учениках.

И таких домов на Заречной улице было много. Каждый из них – памятник ушедшей эпохе, символ упущенных возможностей и несбывшихся надежд. И среди этого запустения, словно последние маяки, горели окна в избе деда Ивана и бабы Марьи, напоминая о том, что жизнь, пусть и угасающая, все еще продолжается.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотистые тона. Иван, все так же неподвижно сидя на лавке, вдруг прокашлялся, нарушив тишину.

– Марья, – тихо позвал он.

Из избы тут же выглянула Марья, вытирая руки о передник.

– Что, Иван? Что-то болит?

– Да нет, ничего не болит. Просто… – он замолчал, подбирая слова. – Просто думаю я… скоро уж и нам туда же, наверное.

Марья подошла к нему, присела рядом на лавку.

– Ну что ты такое говоришь, Иван? Рано тебе еще. Поживем еще, даст Бог.

– Да что жить-то? – махнул он рукой. – Вон, деревня вся померла. Один я да ты остались. Скоро и нас не станет.

Марья вздохнула. Она знала, что Иван прав. Но говорить об этом вслух было слишком тяжело.

– Не говори так, Иван. Дети вот приедут, порадуют нас.

– Дети… – Иван усмехнулся. – Они-то приедут, конечно. Но им здесь не место. У них там своя жизнь, свои заботы. А мы тут… доживаем.

– Ну и что? – возразила Марья. – Мы здесь родились, здесь и умрем. Это наша земля, наш дом.

– Земля-то наша, да только кому она нужна? – Иван обвел взглядом пустые дома на улице. – Вон, все бросили, уехали. Никому эта земля не нужна.

Марья помолчала, глядя на заходящее солнце.

– Не знаю, Иван, – тихо сказала она. – Может, и права ты. Но я все равно рада, что мы здесь остались. Здесь мой дом, здесь моя жизнь.

– А какая жизнь-то, Марья? – Иван повернулся к ней. – Сидим тут, как сычи, в своей избе. Никого не видим, ничего не слышим.

– Зато спокойно, – ответила Марья. – Никто не мешает, никто не достает.

– Спокойно… – повторил Иван. – Да какое тут спокойствие? Сердце болит, глядя на все это.

– Что болит-то? – забеспокоилась Марья. – Может, лекарство дать?

– Не в лекарстве дело, Марья, – вздохнул Иван. – В душе болит. За деревню, за детей, за всю нашу жизнь.

Марья взяла его руку в свою. Ее руки были шершавыми и узловатыми, но такими теплыми и родными.

– Все будет хорошо, Иван, – тихо сказала она. – Все наладится.

Иван посмотрел на нее, на ее доброе, морщинистое лицо. Он знал, что она говорит это, чтобы его успокоить. Но он все равно был благодарен ей за это.

– Спасибо, Марья, – прошептал он. – Спасибо, что ты у меня есть.

Марья улыбнулась.

– И ты у меня есть, Иван. И это самое главное.

Они сидели молча, держась за руки, глядя на заходящее солнце. Тишина вокруг была такой глубокой, что казалось, можно услышать, как бьются их сердца. В этой тишине, в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре. Они понимали друг друга без слов, чувствовали друг друга каждой клеточкой своего тела. Они были вместе всю жизнь, и они знали, что будут вместе до самого конца.

Вдруг Иван снова прокашлялся.

– Марья, – сказал он. – А помнишь, как мы с тобой на танцы ходили?

Марья улыбнулась.

– Как же не помнить? Ты меня тогда чуть не уронил, когда вальс танцевали.

Иван засмеялся.

– Да было дело. Молодые были, горячие.

– Молодые… – повторила Марья. – Как быстро время летит.

– Летит, Марья, летит. Не угнаться за ним.

Они снова замолчали, погрузившись в воспоминания. Вспоминали молодость, детей, деревню. Вспоминали все хорошее, что было в их жизни. И в этой тишине, в этих воспоминаниях они находили утешение и надежду.

Солнце уже почти скрылось за горизонтом. На улице стало темнее и прохладнее. Марья встала.

– Пойдем, Иван, в избу. Чайку попьем.

– Пойдем, Марья, – согласился Иван.

Он медленно поднялся с лавки, опираясь на свою палку. Они пошли в избу, рука об руку, словно два старых дерева, переплетенных корнями. И в этой их неспешной походке, в этой их тихой любви было что-то трогательное и вечное. Они были последними хранителями этого места, последними свидетелями уходящей эпохи. И они знали, что их время уходит. Но они не боялись. Они были вместе, и это было самое главное.