Сердце Феникса: Пепел на губах

– Идите, – повторила я, указывая в направлении едва угадываемой тропы, что вела вверх, прочь из каменного лона каньона. – Туда. Прямо. Никуда не сворачивайте.

Они поплелись. Походка была неуверенной, шатающейся. Они обходили лужи крови, отворачивались от лежащих тел, смотрели себе под ноги. Я следовала за ними, сохраняя дистанцию – как пастух, шагающий за заблудшей отарой, что боится даже своего спасителя. Их страх был плотным, почти осязаемым, словно стена, возведённая между нами. Я не стремилась её разрушить. Так и должно быть.

Когда мы наконец вышли на край каньона, над горизонтом проступило первое, бледное дуновение рассвета. У старой мельницы, рядом с высохшим руслом ручья, стояла одинокая фигура. Он сутулился, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать тепло в теле, изъязвлённом холодом и ожиданием. Увидев нас, он выпрямился.

Это был не старик-заказчик. Это был другой мужчина. Моложе. С лицом, искажённым бессонницей и надеждой. Его глаза пронзили утренний туман и нашли девушек.

– Лира! Алиса! – его голос сорвался, пронзительно и ликующе.

В тот же миг они бросились вперёд. Без мысли, без оглядки, забыв про усталость и боль. Все трое – в одно движение. Он распахнул объятия, и они ворвались в них, цепляясь, обвивая его, впиваясь в простую холщовую рубаху, будто в последний оплот тепла. Он прижал их к груди, опустив голову, и его плечи задрожали от беззвучных рыданий. Он не произнёс ни слова. Просто держал. Крепко, до боли, будто хотел врастить их в себя, чтобы никогда больше не отпустить.

Я остановилась в десяти шагах, становясь частью пейзажа – серым валуном на фоне светлеющего неба. Я наблюдала за их дрожью, за его слезами, падающими на растрёпанные волосы младшей, за тем, как его большие, покрытые мозолями ладони скользили по их спинам – беспомощно, машинально, лишь бы ощутить: они здесь. Живые.

Где-то в глубине моей пустоты что-то дрогнуло. Острая, мгновенная боль, словно судорога в давно окаменевшей конечности. Это была не жалость. Не зависть. Это было узнавание. Прикосновение к чему-то столь древнему, столь забытому, что не существовало для него даже имени. Просто трещина в броне. Миг, когда ледокол не проскользнул мимо, а коснулся самого сердца айсберга.

Он поднял голову. Его глаза, заплывшие и влажные, встретились со мной. В них не было ни страха, ни обиды за открытую уязвимость. Там светилась благодарность – такой бездны, такой тяжести, что от неё хотелось зажмуриться и отвести взгляд.

Осторожно отпустив девушек, он пробормотал что-то почти шёпотом. Они кивнули, переплелись плечами и зашагали к мельнице, теперь уже оглядываясь на него – а не на меня.

А он двинулся ко мне. Шаг за шагом, тяжело, будто каждый подъём ноги требовал усилия воли. Я осталась неподвижной, как высеченная в камне статуя. Остановился в двух шагах. Дистанция, полная уважения. Между наёмником и… отцом.

– Спасибо, – выдавил он из себя. Одно слово. Но в нём заключались такие горечь и облегчение, что оно легло на сердце тяжелее любого мешка с серебром. – Я… их отец. Староста – мой отец. Не смог… сердце. Послал меня. Велел передать вам это.

Протянул свёрток. Не мешочек с монетами. Простая холстина. Я взяла. Внутри оказался хлеб. Тёплый. Пахнущий тмином и дымком родной печи. И кусок сала.

– От жены, – прошептал он. – По её рецепту. Она бы… хотела, чтобы вы приняли.

Я смотрела на хлеб в своих окровавленных ладонях. Контраст был настолько абсурдным, настолько жестоким, что где-то глубоко внутри что-то треснуло. Я резко кивнула, не в силах произнести ни звука. Любое слово стало бы кощунством или пустой формальностью.

Он склонил голову. Не до земли. С достоинством. Затем развернулся и зашагал прочь – к своим дочерям, к своему хрупкому, вновь обретённому миру. А я осталась одна с теплом хлеба в руках, с ароматом домашнего уюта, который примешивался к запаху крови и смерти, въевшемуся в мои доспехи. Это сочетание ранило острее любого клинка. Оно разрезало ту самую пустоту, в которой я так долго жила.

Я спрятала свёрток за пазуху, прижав его к груди. Тепло прожигало кожу сквозь рубашку. Потом я развернулась и зашагала вперёд. Без оборотов. Покидая мельницу, этот кусочек чужого счастья, и уходя в предрассветную тьму, ставшую мне ближе всякой родины. Но теперь со мной была не только память о звенящем стекле. Теперь я несла в себе живое тепло чужой благодарности. И это было невыносимо тяжело.

Глава 2. Ночные тени