Уроки географии

Сергей Аградимов

Уроки географии

Глава 1

Нет ничего лучше, чем быть сыном счастливых родителей. Так думал Павел, глядя в потолок, на котором причудливой картой растекалось пятно от старой протечки. Это пятно он знал с детства: в семь лет оно было похоже на дракона, в двенадцать – на континент из учебника географии, а сейчас, – просто воспоминание о чем-то непременно важном, но давно забытом. Он лежал, чувствуя себя одновременно и частью этого дома, и наблюдателем, будто смотрел на него с берега, к которому уже не причалить. Через приоткрытую дверь доносились знакомые звуки: шипение масла на сковороде, шум закипающего чайника, и над всем этим – голос отца. Он пел какую-то глупую песенку про «кузнечика в пиджаке», нарочито фальшивя и растягивая слова.

Аня заливалась в ответ звонким, как колокольчик, смехом. Он разливался по маленькой квартире, ударяясь о стены и возвращаясь эхом детского счастья. Для неё этот дом, эта кухня, этот смех и были всей вселенной, не имеющей и не требующей внешних границ. Она пыталась сквозь этот смех пожаловаться: «Ма-ам, ну сделай что-нибудь с папой, он опять с ума сходит!».

– Это всё потому, что я безумно люблю твою маму, – прервал свое пение отец, и в его голосе исчезла всякая фальшь, осталась только мягкая, грубоватая нежность. – И тебя, конечно, малышка моя. Крепость моя.

Послышался звук поцелуя, затем взвизг. Аня забилась в новом приступе хохота. Судя по топоту и визгу, папа начал ее щекотать, устроив настоящую возню. Это действие всегда приводило Аню в «блаженное бешенство», как любила говорить мама. «Как можно ругать такую принцессу, посмотри на нее», – всякий раз она оправдывалась перед Пашей, когда он ворчал, что родители совсем ребёнка распустили.

– Иди буди брата, крысёныш! – скомандовал отец, уже запыхавшись. – А то проспит всё самое интересное!

Павел услышал топот маленьких босых ног по скрипучему полу и накрылся с головой одеялом, пахнущим стиральным порошком и чем-то неуловимо родным. Он приготовился. Через пару секунд на него мягко, но решительно обрушилось что-то не очень тяжелое, но невероятно настырное. Он решил подразнить сестру и лежал пластом, изображая бревно.

– Вставай, балбес сонный! – протрубила ему прямо в ухо Аня и принялась трясти брата за плечо. – Хватит спать! Папа яичню с сосисками сделал, а ты спишь!

– Ага, разве тут поспишь? Ты и мертвого поднимешь, некромант, – буркнул Павел, делая вид, что только что оторвал голову от подушки.

– Сам ты недромант! – обиженно фыркнула Аня, отползая.

– Не-кро-мант. Это такой волшебник, который мёртвых воскрешает, – пояснил Павел, садясь и зевая во всю пасть.

Лицо Ани прояснилось. Её мир был полон фей, эльфов и принцесс. Некромант – просто новый странный гость в этой компании.

– Ура! Я – некромант! – объявила она миру и, как вихрь, бросилась прочь из комнаты, чтобы поделиться открытием с родителями.

Павел остался сидеть на краю кровати. Он потер лицо ладонями, сгоняя остатки сна, и огляделся. Его царство. Напротив – письменный стол, заваленный учебниками. На самом верху стопки лежал «Сборник задач по алгебре», коричневая обложка которого навевала тоску одним своим видом. Рядом, как верный страж, стоял старенький ноутбук, гудящий тихим вентилятором даже в режиме сна. На его рабочем столе, среди значков, был файл «Керчь. Фотографии». Он его не открывал, но и не удалял. За окном была кромешная тьма, в которой угадывались лишь смутные очертания таких же пятиэтажек. Стекла покрыл густой, пушистый иней – знак того, что на улице не просто холодно, а невероятно морозно. От этой мысли и вида учебников настроение Павла окончательно пошло на дно. Путь в школу казался маленьким походом в ад.

Нехотя он поплелся на кухню. Два шага по узкому коридорчику, мимо вешалки, ломящейся от верхней одежды четырех членов маленькой, но очень БОЛЬШОЙ семьи, и вот он уже на кухне. Квартира Петровых была настолько мала, насколько это вообще возможно для жизни вчетвером. Сорок четыре квадратных метра советской планировки, впитавшие в себя запахи тысяч завтраков, ссор и примирений, детского плача и смеха. Две клетушки-комнаты и кухня-каморка. «Что ещё нужно для долгой и счастливой жизни?» – риторически спрашивал себя иногда Павел, глядя, как мама ловко танцует у плиты, уворачиваясь от открывающегося холодильника. Она в шутку называла их жилище «семейной пещерой». «Пещера – это самое безопасное место, – говорила она. – Здесь твой очаг, твоя наскальная живопись (на обоях, конечно) и твоё племя». Павел молчал. Он не верил в эту безопасность. Он знал, что если что-то случится защитить его сможет только дядя Сергей – брат отца, но никогда никому об этом не говорил.

– Всем привет, – хрипло произнёс Павел, протискиваясь на своё место за столом. – Можно мне только чаю? Кусок в горло не лезет.

– Отставить дезертирство! – рявкнул отец, но глаза его смеялись. Он стоял у плиты, широко расставив ноги, как капитан на капитанском мостике. – Завтрак – это заправка. Без заправки, сынок, далеко не уедешь. Особенно в такой мороз. Белок – твой главный союзник.

Павел покорно улыбнулся и сел. На кухне было не просто тесно – здесь каждый сантиметр был на счету. Воздух был густым и вкусным: пахло сливочным маслом, хлебом и крепким чаем. Старый холодильник, кряхтел и вздыхал, как древний зверь. Кухонный гарнитур, фасады которого когда-то были цвета «кофе с молоком», а теперь потерлись до неопределённого серо-жёлтого, хранил на своих полках всю историю семьи. А обеденный стол, маленький и круглый, был в эту минуту центром вселенной. Чтобы встать, нужно было совершить небольшой ритуал: отодвинуться, встать боком, проползти.

– Почему такой кислый? – спросила мать, передавая Паше тарелку. На её руке, возле мизинца, был маленький шрам – след от ожога горячим растительным маслом. Павел знал его форму, как хироманты знают линии жизни на ладонях.

– Утро, мам. Мороз. Шкоооола… – проскандировал он с нарочитой, театральной обреченностью.

– А я хочу в школу! – подпрыгнула на стуле Аня, расплескав чай.

– Это потому, что ты не в курсе, – мудро изрёк Павел, снисходительно улыбаясь. – Садик – это подготовительный рай. А школа – это… штаб, где готовят к взрослой жизни. Скучно и трудно.

– Фу! Не хочу в штаб! Хочу в рай! – надула губки Аня, складывая руки бантиком на груди в красивом, позаимствованном у мамы жесте.

– Ты уже в раю, рыбка, – сказала мама, вытирая лужу чая тряпкой. – Ешь скорее, а то опоздаем.

На некоторое время воцарилось благодатное молчание, нарушаемое лишь звоном ложек и чавканьем Ани. Все ели яичницу – отец свою с двумя сосисками, мама – с одной, детям – сколько влезет. Запивали обжигающим чаем, каждый из своих чашек. Этот утренний ритуал был незыблем, как смена времён года в их маленьком мире.

Отец первым нарушил тишину, глотнув чай и взглянув на часы с большим жёлтым циферблатом, висевшие над столом.

– Так, команда, отсчёт пошёл! – бодро скомандовал он. – Автобус, как судьба, ждёт слабых, но не ждёт опоздавших. Пашка, доел? – Тогда, одеваться!

– Я бы с превеликим удовольствием остался сегодня дома, – философски заметил Павел, выползая из-за стола.

– Да, мечта, – подхватила мама, уже звонко ставя тарелки в раковину. – Лежать на боку, смотреть телевизор, забыть про интегралы и немытую посуду.

– Прости, мам! – тут же, как эхо, отозвался Павел из комнаты, быстро натягивая джинсы.

И в этом «прости» не было обиды, а было лишь частью утреннего танца, где каждый знал свои па. Семья Петровых держалась на этом – на умении быть одним целым. Они были как стая птиц, меняющих направление по невидимому сигналу. Радость одного становилась теплом для всех. Горесть одного ложилась на плечи каждому, но от этого становилась легче. Споры бывали – о уроках, о деньгах на новую куртку, о том, какой фильм смотреть. Но они никогда не перерастали в войну. Война – это когда чужие. А они были своими, кровно и навсегда. Петровы. Это было не просто фамилия. Это был титул. Это была крепость. Это была СЕМЬЯ.

Глава 2

Писк сканера отмерял время ровными, назойливыми долями. Каждый «бип» был крошечным гвоздём, вбиваемым в бесконечную стену восьмичасовой смены. Ольга ловила себя на том, что считает их, а потом снова сбивалась, и это маленькое поражение почему-то казалось важным.

– Оплата картой или наличными? – её голос звучал автоматически, ровно, как диктофонная запись. Взгляд при этом бессознательно блуждал по свежему, жирному пятну на рукаве униформы, расползавшемуся жёлтой карикатурой на подсолнух. Она уже мысленно слышала голос директора: «Петрова, вы на склад или на кассу пришли?»

Покупатель что-то буркнул, приложил карту. Она кивнула. За ним возник следующий, растворился, возник ещё один – бесконечная вереница полупризраков с корзинками. Утром, казалось, была целая жизнь. Теплота Аниных рук, обвивших её шею на прощанье, и её шёпот, пахнущий яичницей с сосисками: «Ты самая лучшая мамочка на всём белом свете». Эти слова теперь были как заветная монетка в кармане – её можно было нащупать в самые серые минуты, чтобы согреться. Аня была её самой надёжной, самой родной землёй, которая никогда не дрогнет. А Павел… Павел в последнее время казался полуостровом во время шторма: всё ещё часть материка, но волны уже подтачивают перешеек. Теперь же мир сузился до ширины конвейерной ленты. Его звуками были скрип колёс тележек, шелест пакетов и стандартный набор шуток – от добродушно-плоских до откровенно пошлых. Она на все отвечала улыбкой, заученной до степени рефлекса, как будто её губы управлялись отдельным, уставшим моторчиком.

Но пятно не давало сосредоточиться. Оно было вещественным доказательством её не идеальности, маленьким бунтом беспорядка против строгого регламента «Рассвета». Она пыталась вспомнить момент его появления – утренняя перестановка, липкая полка? Неважно. Важно, что оно здесь, и его будет видно издалека.

И вот очередной покупатель, мужчина с усталым лицом, протягивая пачку гречки, пошутил про оплату натурой. Ольга выдала свою отрепетированную, сияющую пустотой улыбку и парировала: «Терминал, к сожалению, только деньги принимает». Обмен произошёл – её фальшивая веселость на его настоящие рубли. Он ушёл. По ленте, подкатываясь к её рукам, как послание из другого времени, ехала банка. «Тушёнка «Стародворская». Серая этикетка, простой шрифт. Советский бренд, переживший своё государство. Ольга взяла её. Металл был прохладным и шершавым под подушечками пальцев. И этого касания хватило.

Мысли отцепились от кассы и понеслись, подхваченные невидимым течением. Не сознательное воспоминание, а наваждение – яркое, осязаемое. Не её нынешняя малогабаритная «пещера», а та квартира. Сталинский дом, похожий на крепость. Высота потолков, от которой у ребёнка кружилась голова. Солнечные зайцы на паркете, вылизанном до блеска мамиными руками. Запах старых книг, лаванды из шифоньера и чего-то неуловимо сладкого, может, яблок или компота из сухофруктов. Отец, инженер, получивший эти стены от страны, в которую верил. Мать – учитель, чей украинский язык на уроках звучал как музыка, а дома смешивался с русским в их общий, домашний рай.

И особенно – кладовая. Царство запасов. Ряды идеальных солений, компотов, этих самых банок с тушёнкой. «На чёрный день». Чёрный день никогда не наступал, но сам факт его готовности был заклинанием против хаоса. «Порядок в доме – порядок в голове, Олечка», – говорил отец, и она верила, что так и устроен мир: прочный, предсказуемый, стоящий на полках с консервами. Ей вдруг стало физически больно от этой потери. Не от ностальгии – от ощущения, что выдернули костыль, на который она даже не знала, что опиралась.

Резкий «бип!» сканера вернул её в реальность. В руках уже была не тушёнка, а следующая покупка. Лёгкая, кричаще яркая упаковка. «Organic Vegan Sausages». Надписи на гладком английском, изображение проростков и гор. Ольга замерла. Контраст был не просто между товарами – он был между вселенными. Между тяжелой, сытной правдой консервного ножа и лёгкой, почти бесплотной идеологией эстетики. Её внутренний голос, голос родителей, возмущённо прошептал: «Зачем? Это же против природы!» Но пальцы её, скользя по глянцу, отмечали: какая чёткая типографика, какая приятная на ощупь бумага… красиво.

– Что, просроченный? – встревожилась девушка в очереди.

– Нет-нет, всё хорошо, – Ольга заставила себя улыбнуться. – Оплата наличными?

Мысли текли обрывками, нестройным хором. Папа с мамой… их убил не возраст. Их убила эта новая скорость. Они сбивались с шага, спотыкались о непонятные слова – «ваучер», «пирамида», «тренд». Их честность стала ненужной, их запасы – товаром. Нужно было выживать. Девяностые перемололи и людей всех тех людей. Тех… героев забытой сказки. А я? Я как последний вагон того старого поезда, который уже собираются разобрать на металлолом. Я ещё качусь по инерции, но рельсы уже ведут в никуда. А дети? Павел уже мыслями не в моём вагоне. Он смотрит в окно. Аня пока крепко спит на верхней полке, и я боюсь дня, когда она проснётся и не увидит за окном знакомого пейзажа.

Она жила на стыке двух времён, и ни в одном не чувствовала себя полностью дома. Советское мороженое в вафельном стаканчике было вкусом безмятежного детства. Но и ритм этого супермаркета, этот вечный бег, уже стал её кровотоком. Она была амфибией, способной дышать в двух стихиях, но тосковавшей по какой-то одной, настоящей.

– Спим на работе? Дисциплина хромает!

Голос прозвучал как щелчок выключателя. Ольга вздрогнула и подняла глаза. Ирина. Не просто знакомая – живое воплощение какой-то другой, блестящей реальности. Она стояла, излучая запах дорогого парфюма (чего-то холодного, с бергамотом). Одета не в вещи, а в «лук» – всё сочтено, подобрано, говорило о деньгах, потраченных не на выживание, а на самовыражение. Айфон в руке был не телефоном, а продолжением руки, жезлом, который указывает каждому на превосходство своего обладателя.

– Ирка! – в голосе Ольги прорвалось искреннее облегчение от вынужденной остановки собственных мыслей. – Да куда уж спать. Работа кипит.

Ольга принялась сканировать её покупки, и каждая была маленьким уколом. Сыр с благородной плесенью. Авокадо (перфектной спелости). Бутылка вина с длинным итальянским названием. Она ловила себя на том, что читает этикетки не как кассир, а как невольный гость на чужом пиру. Её рукав с пятном казался теперь позорным клеймом. Она почувствовала, как краснеют не только щёки, но и шея, будто униформа вдруг на два размера меньше.

– А я без пяти минут топ-менеджер! – Ирина сияла, проводя пластиковой картой по воздуху волшебным жестом. – Позволить себе могу. Self-care, понимаешь?

– Вижу… Здорово, – голос Ольги прозвучал тише, чем хотелось. – Гостей ждёшь?

– Какие гости! – Ирина фыркнула, и в этом фырканье было столько свободы от необходимости готовить, убирать и угождать, что Ольгу кольнула зависть. – Всё для себя любимой. А ты как? Что нового?

Вопрос повис в воздухе острым лезвием. «Что нового?» Нового – пятно на форме. Нового – что Павел прогулял геометрию. Нового – что вчера вечером он час говорил по телефону за закрытой дверью, и она слышала лишь обрывки: «дядя Серёжа»… «ну да, понимаю»… «это интересно». Нового – что Алексей ворчит про задержку зарплаты. Её жизнь не была чередой «нового», она была тонким искусством сохранения «старого» от распада. Любой ответ звучал бы как признание в поражении.

– Да ничего… Всё как всегда, – она улыбнулась виноватой, извиняющейся улыбкой, какой улыбаются ребёнку, разбившему вазу. – Картой?

– Только картой! Кэш – это прошлый век, – Ирина лихо приложила карту. И, уже собирая пакеты, бросила, как милостыню: – Оль, а у тебя, я смотрю, настоящий скилл! Руки просто золотые. Из тебя бы классный управленец вышел. Смотри – очередь какая, а у тебя все под контролем. Поставь тебя над всеми этими кассиршами – был бы идеальный порядок.

Слово «скилл» повисло между ними, странное и манящее, как иностранная конфета. Ольга хотела что-то сказать – что она просто очень устала, что порядок – это не про неё, а про ту самую кладовую её детства… Но сзади уже раздался нетерпеливый кашель. «Эй, девушки, ускорьтесь!»

Ирина махнула рукой и растворилась в потоке покупателей, унося с собой запах бергамота и призрачную, дразнящую возможность другой жизни. Ольга прошептала «пока» в пустоту.

Оставшиеся до конца смены часы текли теперь иначе. Они были наполнены не просто усталостью, а тягучим, навязчивым раздумьем. Слова Ирины, как зёрна, упали в хорошо вспаханную почву её собственных сомнений и стали прорастать. Она ловила себя на том, что смотрит на других кассиров оценивающе: «А я бы расписала смены иначе… А здесь можно было бы поставить ещё один терминал…» Это было страшно и заманчиво одновременно. Это означало, что вирус сомнения в своём месте, своей роли, своей «пещере» – уже попал в кровь и начал свою работу.

Глава 3

Глава 3. В детском саду

Аня любила зиму. Её завораживал падающий снег, сугробы и, конечно же, игра в снежки с друзьями. Но больше всего она любила зиму за то, что именно в это время года в детском саду можно подольше побыть с мамой, пока снимаешь всю верхнюю одежду. Сегодня был именно такой день. Пока Аня раздевалась, она успела рассказать маме, что планирует делать в садике, с кем хочет поиграть и чем займётся, когда вернётся домой. Ольга помогала ей раздеться и слушала, казалось, очень внимательно, периодически вставляя уточняющие вопросы. Когда вся верхняя одежда была благополучно помещена в шкафчик, настал момент прощаться до вечера.

– Ну всё, Анют, – сказала мама, – До вечера. Хорошего тебе дня.

– Пока, мамуль, – ответила Аня, направляясь к двери, которая вела в группу. – Я люблю тебя. Ты самая лучшая мамочка на свете!

– А ты самая лучшая дочка, – улыбаясь ответила Ольга, – я тоже тебя очень – очень люблю.

Дверь закрылась за маминой спиной с мягким щелчком, и Аня нырнула в группу. Ей открылся привычный и очень любимый мир. Он обнял её сразу – гулом голосов, запахом утренней каши и акварели, яркими пятнами игрушек на полках. Она любила каждый квадратный сантиметр своей группы, каждого ребёнка и, конечно же, своего воспитателя – Веронику Игоревну, которая была надёжной защитой от любых неудач. Как-то раз Аня видела по телевизору сюжет, как школу захватили какие-то нехорошие люди. В тот момент она подумала, что если бы их детский сад захватили, то Вероника Игоревна спасла бы каждого ребёнка, даже если бы для этого потребовалось пожертвовать собой. А если бы с кем-то из ребят что-то случилось, она непременно очень сильно расстроилась бы, и её было бы очень жаль Ане. В её мире не было места для мысли, что защита может понадобиться от чего-то другого, не от внешних «нехороших людей», а от чего-то, что придёт изнутри, тихо и незаметно.

– Привет, Круглый! – крикнула Аня пухлому мальчугану, который сосредоточенно собирал конструктор в своём любимом углу у окна.

– Аня! – строго, но без злобы сказала Вероника Игоревна, проходя мимо с пачкой цветной бумаги. – Мы называем друг друга по именам!

– Извините, пожалуйста, – машинально ответила Аня, даже не оборачиваясь. Она уже знала эту мелодию, этот ритуал.

– Максим, привет, – исправилась она, подсаживаясь к нему на корточки. – Что делаешь?

– Собираю лунный модуль, – не отрываясь от деталей, ответил Максим, которого, кажется, совсем не задело прозвище «Круглый». Его пальцы, пухлые и неловкие, двигались с удивительной точностью. Он был похож на маленького инженера из папиных рассказов.

– М-м-м… – многозначительно протянула Аня, глядя на причудливую конструкцию из синих и серых деталей. И было непонятно, одобряет ли она его занятие или, наоборот, осуждает. На самом деле она просто наблюдала. Максим был частью пейзажа, таким же постоянным, как шкафчик с игрушками.

Их разговор прервал стремительный толчок в спину, который чуть не сбил Аню с ног. Это на бегу пыталась обнять её подружка Мария. Аня, испугавшись, повернулась, потирая плечо.

– Машка, ты меня напугала, и мне больно! – проговорила она, придерживая ушибленное место.

– Ой, прости! – выпалила Маша, уже готовая мчаться дальше, но задержавшись.

К ним, словно тень, подошла Света. Она нежно взяла Аню за локоть и погладила руку, которой та держалась за плечо.

– Сильно больно? – спросила она тихим, сочувствующим голосом. У Светы всегда был такой голос, будто она собиралась кого-то уложить спать.

– Нормально, – ответила Аня, уже улыбаясь. Боль тут же ушла, растворившись в заботе. – Как дела, Свет?

– Очень хорошо, но я за тебя испугалась, – сказала Света, бросая укоризненный взгляд на Машу. – Этой Машке лишь бы всех покалечить.

– Неправда! – вспыхнула Мария, топнув ногой. – Я хотела первой обнять Аню, вот и бежала со всех ног!

– Ладно, уже совсем не больно, – весело перебила их Аня, чувствуя себя центром этого маленького водоворота. Она любила эти всплески – они были признаком жизни, как ветер за окном. – У нас сегодня будет зарядка?

Как по волшебству, к этой шумной кучке детей подошла Вероника Игоревна. Она была похожа на большой тёплый корабль, входящий в беспокойную бухту. Дети тут же потянулись к ней, обнимая за ноги, хватая за фартук.

– Конечно, будет! – с наигранной, театральной строгостью произнесла воспитательница, но глаза её смеялись. – Без зарядки мы будем слабыми, а нам слабыми быть нельзя. Слабых уносит ветер, а сильные – стоят на месте.

Аня кивнула, принимая эту истину как закон природы. Солнце встаёт, снег тает, а в саду делают зарядку, чтобы быть сильными.

И день пошёл своим чередом, по накатанным, уютным рельсам. После зарядки был завтрак – манная каша с вареньем, которую Аня ела, стараясь сделать из ягодного пятна на тарелке солнышко. Потом – занятия. Они клеили аппликации «Зимний лес», и Аня, орудуя кисточкой с клеем, чувствовала себя волшебницей, скрепляющей кусочки мира в одну большую, красивую картину. Максим клеил аккуратно, по линейке. Света помогала соседу, у которого всё липло к пальцам. Маша умудрилась приклеить себе прядь волос к листу и хохотала громче всех.

Потом была прогулка. Двор садика был их маленькой, заснеженной страной. Здесь Витя, самый высокий мальчик в группе, методично, изо дня в день, рыл в сугробе у забора «тоннель до самой Австралии». Сегодня к нему присоединился тихий Артём, который вместо того, чтобы копать, принёс лупу и рассматривал снежинки на рукаве, пытаясь найти две одинаковые. Аня с Машей и Светой лепили снежную бабу, а Вероника Игоревна, закутанная в длинную пуховую шаль, следила за ними, как добрая крепостная стена.

Обед, тихий час, полдник… Время текло густо и сладко, как кисель. Аня знала: если рядом Вероника Игоревна и друзья, день в детском саду будет отличным. А как он может быть другим, если все на месте и все сделали зарядку? Её мир был совершенным механизмом, где у каждой шестерёнки было своё место.

Но всему приходит конец, и солнце за окном начинало садиться, окрашивая снег в розовый цвет. Пора домой. Родители один за другим появлялись в раздевалке. Аня наблюдала за этим ритуалом. Вот пришёл за Максом его отец – в очках, с умным, слегка отрешенным лицом. Он молча кивнул Веронике Игоревне, помог сыну собрать «лунный модуль» в пакет. Они были похожи – два молчаливых инженера, понимающих друг друга без слов. Вот мама Светы, в белом халате под зимней курткой, за что-то тихо и сердечно благодарила Веронику Игоревну, быстро застёгивая на дочке все пуговицы. Мир за стенами садика ненадолго показывал своё лицо – сосредоточенное, усталое, доброе – и снова растворялся в вечерних сумерках.

– Привет, крысёныш!

Аня вздрогнула – но не от испуга, а от внезапного счастья, ударившего в самое сердце. Сегодня пришёл папа. Его голос, грубоватый и родной, прозвучал для неё громче любой музыки.

– Папка! – закричала она, сорвавшись с места и бросившись ему на шею, в колючий воротник куртки, пахнущую морозом и чем-то металлическим, рабочим. – А где мама?

– Задержалась на работе, малышка. Не расстраивайся. Давай одевайся, поторапливайся.

Но Аня не расстраивалась. Она была на седьмом небе. Любимый папа пришёл сегодня за ней, а значит, этот день по-настоящему счастливый. Он завязал ей шарф, натянул шапку, застегнул молнию на комбинезоне – все его движения были уверенными, быстрыми, мужскими.

Они вышли на улицу. Вечерний холод щипал щёки, но внутри у Ани было тепло. Они будут идти домой и болтать обо всём на свете. Она расскажет про Макса и его лунный модуль, про Светку, которая обо всех заботится, про Витин тоннель до Австралии и, конечно же, про Веронику Игоревну, которая никого не даст в обиду. Папа будет смеяться своим громким смехом, будет шутить, задавать нелепые вопросы и, обязательно, посадит её на шею, чтобы она могла потрогать низкие зимние ветви. Как же хорошо, когда есть папа. Как хорошо, когда мир устроен просто и правильно: есть сад, есть дом, а между ними – дорога, по которой идешь за руку с самым сильным человеком на свете.