Голос из палаты

— Отлично! Значит, когда он в следующий раз приедет, я с ним и уеду! — в его голосе прозвучала первая за сутки надежда.

Фёдор медленно выдохнул дым, почесал бровь. Его взгляд стал непроницаемым.

— Так он… два дня назад был. Кто ж его раз в месяц ждёт-то? Он по графилу.

Олег замер, будто в него воткнули кол.

— В смысле? — его голос сорвался на фальцет. — Мне что, целый месяц тут, в этой… дыре, куковать?

Фёдор Михайлович резко обернулся. В его глазах, до этого нейтральных, мелькнуло что-то холодное и острое, как лезвие. Ему явно не понравился тон. Он не сказал ни слова, просто медленно, с невероятной выразительностью поднял руку и указал пальцем в сторону леса. Туда, где за деревьями терялась грунтовая колея.

— Вот там связь найдёшь, — проговорил он отчётливо, отчеканивая каждое слово. — Давай. Удачи тебе.

И, развернувшись, неспешной, тяжёлой походкой пошёл обратно к своему дому, не оглядываясь.

— Подождите! — крикнул ему вдогонку Олег, и в его голосе уже звенела паника. — Я не так хотел выразиться! Ну что ж вы сразу…

Но Фёдор уже скрылся за калиткой. Скрипнула дверь. Щёлкнул засов.

Олег остался один посреди пустынной улицы замирающего посёлка. Вокруг него сомкнулись не только лес, но и молчаливые, недружелюбные стены домов. Он только что сжёг последний мост к единственному, кто проявил к нему подобие человеческого участия. Остался один на один с этой «нормальностью», которая оказалась куда страшнее ночного кошмара. Потому что кошмар был явью, а это — ловушкой, обтянутой бытом и безразличием.

И теперь единственный путь, который ему указали, вёл обратно в лес. К Прокофию Юдовичу. И к его спутниковой связи.

Остаться в одиночестве на этой пустынной улице было хуже, чем бежать по ночному лесу. Там был явный враг — холод, темнота, чудовища. Здесь же врагом становилась сама эта тихая, серая нормальность, в которой не было для него места. Мысль идти в лес к какому-то нелюдимому леснику с «спутником» вызывала в нём животный ужас. «Да ну всё это к чертям», — пронеслось в голове.

Он побрёл дальше, бесцельно, надеясь найти хоть какой-то просвет. И увидел её. За ближайшим забором, во дворе дома с голубыми ставенками, молодая женщина, лет тридцати пяти, вешала на верёвку выстиранные простыни. Движения её были простыми, усталыми, но в них была та самая живая, бытовая нормальность, которой ему сейчас так отчаянно хотелось.

Олег остановился у калитки, сделал слабую попытку улыбнуться.

— Здравствуйте… извините. А у вас… телефон можно зарядить?

Женщина повернулась, не удивившись. Она бросила в таз прищепки и тряпку, которой придерживала простыню, и, утирая руки о передник, подошла к забору. Улыбка у неё была открытая, но с лёгкой усталой искоркой в глазах.

— Здрасьте. Откуда такой молодец-то нарисовался?

— Машина сломалась, — Олег заговорил быстро, словно боялся, что его сейчас прогонят. — Телефон сел. До вас еле добрел. Зарядить-то можно? — Он уже протягивал через щель между штакетинами свой чёрный, безжизненный iPhone.

Женщина взяла аппарат, покрутила в руках, будто рассматривала артефакт из другого века.

— Ишь ты, ёптель… — прошептала она с каким-то почти благоговейным удивлением. — Мать его… Нет, милок, у меня, знаешь ли, ещё «Нокия-кирпич» валяется. Как бабушка оставила. А у нас тут связи-то толком нет. Так что ничем не помогу, прости.

Олег почувствовал, как последняя надежда соскользнула с ладони и разбилась. Он глупо просунул пальцы в щель, чтобы забрать телефон.

— А как же… вообще дела тут обстоят? Слышал, раз в месяц только какой-то… грузин подъезжает. Как мне добраться-то?

Женщина усмехнулась, кивнула куда-то в конец улицы.

— Таташинян? Он да, он раз в месяц. Но он два дня назад был. — Она увидела, как побледнело его лицо, и её выражение смягчилось. — Не вешай нос. Вон, видишь, дом зелёный? Забор зелёный, и трактор стоит, в огороде. Это Пётр, все его Петровичем зовут. У него трактор-то на ходу. До райцентра может довезти. Ступай к нему, договорись.

Олег поблагодарил её кивком, уже безнадёжным, и поплёлся к указанному дому. Действительно, всё было зелёным: дом, выкрашенный когда-то давно дешёвой масляной краской, забор, и даже старый колёсный трактор «Беларус», виднеющийся за ним. Когда Олег подошёл ближе, из-за трактора вышел мужик. Здоровенный, в замасленной телогрейке, вытирал руки грязной ветошью. Увидев Олега, он замер, прищурился.

— Здрасьте, — начал Олег, чувствуя себя попрошайкой. — Машина у меня там, на дороге, остановилась. Насовсем. Ни с места. Не подвезёте до города? Или хотя бы до райцентра? Вся электроника сдохла, я… я даже не знаю, что с ней.

Пётр (Петрович, как поправился бы Олег, будь у него силы на вежливости) внимательно его выслушал, потом громко, раскатисто рассмеялся.

— Так у тебя, поди, аккумулятор сел! Или клеммы окислились! Делов-то на пять минут! Где встал-то?

Олег, окрылённый этой простой, мужской логикой, стал объяснять: старая стоянка, в лесу, метров двести от поворота. Петрович почесал затылок.

— Ну, это не близко. Двести рублей за работу, и договаривались.

Не раздумывая, Олег сунул руку в карман мокрых брюк, достал кошелёк и протянул пятитысячную купюру.

— Вот… Сдачи не надо. Окажете помощь… Может, и почините, и я наконец отсюда уеду.

Петрович взял купюру, повертел её на свет, как делала та бабушка на трассе с его деньгами. Взгляд его стал оценивающим, чуть прищуренным.

— Щедрый какой… — пробормотал он, но купюра моментально исчезла в недрах телогрейки. — Ладно. Садись, поедем.

Он ловко вскарабкался в кабину трактора, завёл мотор. Тот взревел густым, уверенным басом, выдохнув облако сизого дыма. С визгом и лязгом Петрович вырулил с огорода прямо через калитку, снёс пару штакетин, даже не замедлив ход. Олег, поколебавшись, ухватился за стойку и втащил себя на единственное свободное место рядом с водителем. Кабина пахла соляркой, махоркой и потом.

Трактор, грохоча, тронулся по улице посёлка, оставляя за собой дрожащий в воздухе выхлоп и медленно расступающихся из калиток зевак. Они ехали мимо покосившихся домов, мимо той самой женщины, которая снова взялась за бельё и теперь провожала их задумчивым взглядом, мимо того самого дома Фёдора Михайловича, из-за забора которого не доносилось ни звука.