Мои каникулы

Евгений Сухарев

Мои каникулы

Встреча

Я вычеркнул из жизни бессловесность. Будто провёл линию над пустой строкой…

Я крадусь по улицам, которым боялся доверять. Больше не молчу, не лгу, не прячусь от домов, чьи крыши для меня – насупленные брови, наблюдающие сверху.

Всё было труднее, чем любовь и ненависть: я плохой романтик, преследующий женщину…

Её звали Ираида. Я ей обязан тем, что вымученно понял единственную мысль: крупнейшая монета, которую мы платим объектам нашей страсти – это ожидание. Ты можешь разменять монету ожидания на каменную верность, медные страдания, серебряные струны серенад и посвящений. Но выше ожидания – звёзды, да и только. На звёздах одиноко, на звёздах тебе страсти уже не пригодятся. Я знаю и уверен.

Самое смешное – она со мной знакома. Возможно, что теснее, чем даже я – с собой. Она меня придумала себе давным-давно, будучи совсем ещё девчонкой. Я жил с ней постоянно – как образ, идеал. Идеальный парень в её мыслях. Она училась в школе и придумала себе меня, ровесника. Потом она росла, а я не изменился.

И мы не виделись пятнадцать лет.

Пока я не решился сам попробовать войти в её реальность.

Окраина посёлка. Тихая дорога, прямая и протяжная. Пара сотен метров, а там – я никогда не полагал, что это будет меня радовать – чёрная спина. Спина любимой Иры.

Мороз трещал в поджилках, снег валил как будто из пушки с конфетти. Я неординарен для такой погоды – на теле лишь рубаха. Я не виноват, зима не покрывала мест, откуда я пожаловал. Мне нравилось, что я приближаюсь к Ираиде. Сколько лет прошло… Я столько изнывал от наших расстояний, и вот теперь сегодня делаю успехи по их преодолению. Мало кардинально изменилось за все годы. Кроме того факта, что Ираиде – тридцать.

А мне всё ещё пятнадцать, и я пятнадцать лет плавился в пылу не догорающего сердца. Отправившийся в спячку, точно потерявшая хорошего хозяина улитка-ахатина. Во что мне обходились те пятнадцать лет – в мои несостоявшиеся глупые заботы. От и до – ради неё.

Я настигал её, в плескающемся море пронзительных минут на объяснение. Язык спешил отстукать готовое признание с отзвуком компостера, проведшего контроль над билетом в детство. Имя Ираиды, озаглавившее осень золотыми буквами, нежно задержало меня в поздней подростковости. Однако я как можно более почтительно сгибался, на голову ниже – чтобы оказаться с Ираидой вровень. Где-то не по росту нахватавшийся надежд горбун из Нотр-Дама…

Непреклонность – вот и всё, что получилось разглядеть в придачу к красоте. Как достать утопленницу, милую, родную, и в хитросплетениях полуночного света рассмотреть покой, восковую мертвенность на её щеках. Осознать – отныне ни единым мускулом муза твоих песен тебе не принадлежит.

Я скороговоркой отгонял сомнения. Будто бы шугающий трещоткой воробьёв китайский земледелец – дохнущий от голоду по заветам Мао.

– Ираида, Ира… Видишь, я с тобой, я не покидал тебя, не осуждал, годы в никуда, ничего не жалко… Поразмыслил, что мне сто́ит попробовать вернуться… Я ведь ничего не сделал, как ты не хотела. Ты же это знаешь… – пауза в ответ…

Я привёл на помощь мальчиковый аргумент:

– Я за тобой одной лишь…

– И что дальше?

По природе в Ире – ноль ньютонов жёсткости. Только прямота – такая же, точь-в-точь, неотразимая, как Ира. Они неотразимы – обе – как копьё, метящее в грудь.

– Я давно проникся, сдался тебе…

– Что от меня нужно?

– Не разбивать мне сердце…

– Какое сердце, Женя??

Я непроизвольно источал неубедительность, будто продающий Библии с иконами свидетель Иеговы на кавказском рынке.

Что я к ней пристал? Я ненастоящий, и гораздо чётче, нежели она, представляю бездну своей ненастоящести.

Все мои слова – концентрат энергии, вложенной художником в скопище мазков; и теперь картина хнычет, возражает, бесится – закрашиваемой сверху новым автором. В нашем с Ирой случае автором была подлинность; материя. Зрелость. Мне бы отрешённо чертить инициалы Ираиды на песке… Повопить в пустыне… Выйти в мир иной, разными путями, в тот же самый день, что и она…

Я имел отличное от предопределённого мнение о роли в рассудке Ираиды. Я сказал три слова, устало и бездушно:

– Я тебя люблю.

Менее приятное из всех овладеваний – это, на мой взгляд, овладевание искусством псиной преданности. Бродишь на цепи необоснованных привязанностей… В тот момент размотанная чёртовая цепь натянулась до предела. И не отпускала… Может быть, ещё несколько щепоток болевых мгновений, в качестве приправы к блюду справедливости – и, восторжествовав, я обниму Иру; и замкну собой круг её симпатий. Я привёз бриллианты и алмазы в небе. Рейсом до неё я летел практически под пекущим солнцем – и в итоге вместо бриллиантов и алмазов со мною добрались продолговатые скелетики тающего льда…

– Ира!!

– Женя, наша разница с тобой – пятнадцать лет!

– Так было не всегда! И тебе это известно! Я знаю – ты в разводе. Что тебе осталось интересного в супружестве? Создание семьи – конечно, не наука, но я ведь изучал тебя дольше кого-либо.

– Не продолжай, не надо. Женя, я ничем не могу тебе ответить.

Я был уязвлён и не прочь разбито разливаться откровениями. Ветхое корыто, как из сказки Пушкина.

– Ира, у меня нет другого постоянства… Да, мотался странником, бегал по душа́м, но с твоего берега не заведено обратного билета. Я решился стать твоим невидимым клеймом, ты сама дала мне отпечататься в тебе. Если ты задумала меня не замечать – я не испарюсь, буду изнутри жалить чёрной меткой. Ира, твоё право. Ираида, бл…, ну что мне с собой сделать??

– Без понятия.

Дом моего чаяния задребезжал разбившейся вазой самолюбия. Один удар падения на землю – и тысячи осколков унижения. В виде импульсивно-конвульсивных действий. Лепетать ребёнком, непомерно сведущим в женских завихрениях, которому для большего гусарства недостаточно облика мужчины, а не юноши.

Я не вырастаю – я ещё не говорил об этом? Некогда тайком к Ире пришла мысль так распорядиться. Я не воспротивился. Да и как противиться? Дневать и ночевать у разгорающейся девушки в тщательно заброшенных уголках сознания, где нет ни приличий, ни благоразумия – нет цивилизации – там не повзрослеть. Можно разобраться в том, в чём разбираться рядовому человеку предстояло бы веками. И устать от молодости. Вроде бы, Джон Нэш, великий математик, к тридцати годам надел костюм младенца, чтобы поблистать на новогодней вечеринке. Уникум, которому нормально в ползунках…

Я часто представлял себя – разного, нелепого – при нашем рандеву; как я метаюсь, будучи воочию перед Ираидой, словно зверь перед двустволкой. Иллюзорность разъедала мои фантасмагории подобно радиации. Но здесь любые домыслы лопались чрезмерно надувшимися шариками.

Я пал на колени… Предыдущий обмен репликами кончился психическим нокдауном. Руки, возведённые, тряслись, не закрывая виртуальный коридор, в котором я моляще изучал её лицо. Ладони проскользнули по её ногам; и тут я ощутил, что у меня застыли губы.

– Ираида, что мне сделать для тебя, подскажи мне…

Ираида ядовито предложила мне одеться.

Сторонясь, она минует мои рабские объятия за щиколотки. Я погряз в грязи, в терзаниях, в падении, во взрыхленном снегу на краю дороги. Я откинул руку, на какую опирался, приложившись лбом к асфальту, замерев – будто умираю. Я продрог, и минусы по Цельсию, царящие на улице, присоединялись к прочим минусам. Колкая прохлада была анестезией от вонзившейся несдержанности. Я плевал под скулы иней на обочине, сбивающийся в комья и свербящий на зубах. Что уже немного походило на истерику… Как я проклинал своё моральное уродство!

Я снова навернулся, на два шага соскочив, но изловчившись только кончиками пальцев провести по шву её пуховика. Она неторопливо убегала от меня, иногда оглядываясь и смеясь, как кляча.

– Ну и иди, шалава! Я буду ждать…

Все линии и Ирин силуэт всасывались жадным пищеводом поворота. Ирин силуэт… В тусклом освещении грустно становясь миниатюрней и черней, она уже не слышала маленький секрет – я на неё не злюсь и не сержусь. Я лежал плашмя, и мои глаза чуть ли не закатывались от громады неба. Я лежал и мёрз, управляя дрожью. Такое состояние – песочные часы, в которых безразличие стекает в интересность, и наоборот, а потом всё сразу.

Взять и простудиться – и температурить, и прикосновениями поднимать ртуть в градуснике. Мять собой матрас, оркестровым кашлем заставлять соседей корчиться в невысказанной брани. Быть с недугом в теле, а не нашивать новые заплатки перекрёстных рифм на сквозную душу. Разудалым принцам, грезящимся женщинам, не по чину хворь. Иначе же – какие они принцы? И чего им грезиться? Я бы зашвырнул мнимую корону. Если б в результате этого поступка я и испытал бы горечь, то лишь из-за вкуса таблетки арбидола…

Я иду по местности, где Ира собирала дни в огромные букеты. Где весенний воздух сеял в ней гормоны, словно семена, чтоб они взошли пахнущим цветением. Годы кольцевались, годы заплетались в яркие венки – я был как никто в курсе, на кого она их жаждет водрузить. Зна́ком восхищения и повиновения. Мой статус для неё непрерывно находился на уровне зенита, я переливался ореолом исключительности и неповторимости. Я горел над нею, она ко мне тянулась – чего недоставало нам? Правильно – взаимности, внешней и земной. Я послал взаимность – и теперь в истоках, воспитавших Иру, я стал презираем каждым кирпичом, каждым куском кровли, каждой деревяшкой. Ну и – Ираидой…

Я иду и вкладываю всю переполняющую, жутко обнажившуюся для меня бесцельность. Я иду без адреса, в кем-то заселённом лабиринте ночи. Все пути во тьме обезоружены пока от нежелательных прохожих.

С неба понемногу начал расстилаться шёлковый рулон желтизны рассвета. Я выругался криком – птицы подыграли и вспорхнули к веткам. Я повесил нос – луч передо мной пал поверженным кумиром. Мандарины бликов рассыпа́лись шире из многоэтажных окон. Ежедневный праздник.

Столькие часы простёрлись по пятам… Точно капли крови, стряхнутые вследствие бравады и небрежности к не унятой ране. Самое неловкое – наше с Ираидой роковое разбирательство я почти всё прошлое рисовал в уме. А сейчас действительность отняла рисунок; в собственной манере рассадила краски в прозрачности набросков. Я был как в пещере – мало, что пространство глушит моим голосом, так ещё и слепнешь, норовя найти противоположный выход. Нет его. Будто сев на поезд длительного следования, проезжаешь станцию и со щемящей медленностью катишься в депо.

С беспечностью ребёнка ускорял движение рассвет на сизом льду. Планы и причины возвращения исчезли; как комфорт в опасности, если не с тобой старый талисман. Ухожу покорнейше, шлю куда-нибудь, в утреннюю комнату где-то высоко – к ещё, наверно, спящей Ираиде: «Прими моё прощение».

…вИРАж ориентИРА по спИРАли мИРА, Ира, Ира. В бесконечность… Пока-пока.

Воспоминания

Когда мы с Ираидой учились в одном классе, учительский состав, едва не половина, сочинял стихи: сочиняла завуч, сочинял директор, в общем, наша школа здоровым большинством что-то сочиняла. Да и я тогда был тот ещё юнец: рукописи про неразделённое влечение и наши с Ираидой разрозненные будни, чаще ворошились в моей комнате, чем употреблённые влажные салфетки. Ученик-фантом.

Я писал ей песни, и черновики валялись грубо скомканными, бело-голубыми обезглавленными розами. Песни пелись мимо. И совсем не жаль. Ничего свеже́е я не изобрёл. Если уж стихам написано рождаться без предназначения, словно оставляемым в детдоме малышам, пусть они найдут благополучное приемище. Я дарил их щедро, но очень избирательно: помню и горжусь, как они звучали в голове у Ираиды.

Я обитал в голове Иры, сидел с ней в одном классе, но наедине мы оставались лишь по вечерам. Всё другое время мне было отчаянно нечем заниматься.

Но всё же, я хочу поверить в чудотворство времени. Пусть оно не выпустит меня из-за стекла, из-за перегородки в параллельном измерении. Но пусть не лихорадит. Пусть даст невозмутимо заниматься неразумным – подстерегать судьбу у океана событийности.

Я ведь говорил с ней, с девочкой, хранящей покорность и внимательность за пару поцелуев. Ира и не знает, как была бесценна. Я не относился к ней иначе, как к ровеснице прекрасного во мне. Личико, чертами выдающее отсутствие хищных ухищрений, а в глазах просматривались волны её женственности – где-то вдалеке, круче и красивее играющие в гавани девичьих фантазий. Трепет несмышлёной зреющей любви трогал мою кожу, каждое касание врезалось нестираемо, как татуировка…

Если, в самом деле, браки заключаются за нас за облаками, то не угадать, послом каких астралов я сюда попал. В думы Ираиды. И не её одной…

Мы встретились в пятнадцать. Пятнадцать – Ираиде, и мне – те же пятнадцать, как и до сих пор. Она ещё ни разу ни с кем не целовалась. И появился я, которому она без лишней скромности могла подставить губы, а после попросить о большем, большем, большем… Я не допускал невыполненных просьб.

Меня не озадачивала никакая просьба, просто потому, что я не существую.

Наличие меня в слащавых сценах, срежиссированных Ирой, не требовало честности. Я её нашёл… Я просочился в жизнь и заслонил обзор, которым Ираида подбирала кавалеров. Я почти, почти… Я видоизменился при помощи любви, и лишь не приобрёл ни плоть, ни плотность.

Не существовавший одноклассник Ираиды – вот кем тогда был я. А теперь в немилости, отослан, от бессилия забыть, на самый дальний остров её воображения…

На острове

Остров – точно друг, неподдельный друг, на роду которому, надо полагать, написали прямо – принимать меня тем, какой я есть. Он – моя собака. Он знает, что я сноб, и мои достоинства – в вечной мерзлоте чёрствости и зависти. Вся моя романтика – в диванной философии. Если бы я мог ощупывать тела, к этой философии нашлось бы приложение – в постельной философии…

Остров – он готов стать для меня частью меланхолии вокруг.

Мири́мся с недостатками, меряемся ими. Бывает сожаление, из-за невозможности вести с ним наобум закадычные беседы. Хотя – зачем они? Уж лучше намолчать – как насобирать ворованной клубники в кепку – сочные слова, поднести их Ире. Меньше удовольствия: набить до тошноты ягодами рот, измазаться словами. Будто жрущий бомж, ограбивший торгующую в мисках и стаканах садовницу-старушку. Ира и стихи – неделимый фронт, фронту всё – нужнее.

Остров никогда не заприметят с палубы – ни грузный и осанистый губастый капитан, ни шальная стая флибустьеров. Он будто булавка, повисшая на сине-голубых шторах безграничности. Первый и последний подарок Ираиды; шикарная подачка мне, как новичку, внезапно взбаламутившему ставки.

Я был рад знакомству и находил кураж в его невероятности. То, что мы не пара… То, что Ираида отдаётся мне – с наивной ненасытностью, с которой не отдастся никому… То, что она выкроила райский островок, для моих дурачеств и для нас обоих… – неуёмный праздник, спрятавшийся под очередными номерами в этой лотерее. Славно подурачился – а в выигрыше обыденно осталось казино.

Впереди бессрочные тропические годы – чёрные и круглые, словно безупречно загнанные в лузу бильярдные шары. Зонт и раскладушка ждали, как родители, скромно загорая на почтенном расстоянии от прибрежных волн. Ждали, что я вдоволь накупаюсь, наношусь по пляжу с воплями экстаза.

Я не убивался, коротая неприкаянность те пятнадцать лет. Я вне полового удовлетворения, волею рождения, но за пятнадцать лет ласкового солнца остров стал моей эрогенной зоной. Где-то на песке – вмятины и кочки наших с Ираидой развлечений. Когда-то я, водя по Ираиде кончиками пальцев, от её груди к низу живота, рисовал дорогу как сюда добраться…