Правда о войне и жизни

Наступали сильные морозы, и мы получили дополнительную тёплую одежду, а главное – валенки, которые избавили от злополучных обмоток. Однажды водили нас в город мыться в бане, но из-за обстрела и сильной бомбёжки помыться нам не удалось.

Командир роты связи 470-го стрелкового полка нашей дивизии каким-то образом узнал, что в разведывательном кавалерийском эскадроне имеются радисты, которых используют не по назначению, а в полку их не хватает. По разрешению командира дивизии нас троих радистов направили в этот полк. Я был очень доволен тем, что остался без лошади, которая требовала систематического ухода и буквально выматывала силы.

Прибыли в штаб полка, который размещался за рекой Окой, в лесном массиве. В одном из блиндажей нас проверили в работе на радиостанции «РБ», после чего меня оставили в роте связи при штабе полка, а остальных радистов направили с радиостанциями в батальоны. Я начал держать поверочную радиосвязь со штабом дивизии и батальонами. Питание в полку было несколько хуже, чем в эскадроне. Командиром радиовзвода был лейтенант Майоров, который в радиотехнике разбирался слабо, но был волевым и молодым человеком.

Справа от нашей дивизии начался прорыв вражеской обороны, и как только немцы были оттеснены от Москвы и линия фронта оказалась на уровне Серпухова, был дан приказ 49-й армии перейти в наступление. К линии фронта начали подтягивать артиллерию, реактивные миномёты и танки. В одну из ночей сапёры в маскхалатах поползли для разминирования нейтральной полосы. В воздух взвились сигнальные ракеты, и открылся огонь по вражеской обороне. Здесь я впервые увидел работу наших знаменитых «Катюш». Вперёд двинулись танки, а за ними поднялись стрелковые подразделения. Но наши танки как-то замешкались, а некоторые из них были подбиты и подожжены. Мы заняли передние вражеские траншеи, и дальше наше наступление сорвалось. Враг несколько раз пытался выбить нас из занятых рубежей, но каждый раз отбрасывался, неся потери. Штаб полка разместился в добротном немецком блиндаже.

Дней через десять снова были подтянуты наши танковые, артиллерийские и миномётные части. Перед рассветом был открыт ураганный огонь. Наши танки стали действовать смелее. Штурмовая авиация громила вражеские коммуникации. Немцы дрогнули и начали с боями отходить к реке Протве. Началось наше наступление.

На реке Протве враг стремился оказать яростное сопротивление, но наш 470-й полк обошёл с флангов село Дракино и освободил его. После форсирования реки Протвы начали развивать наступление по направлению города Малоярославца. С тяжёлыми боями г. Малоярославец был освобождён, и мы начали продвигаться по направлению города Медыни, ломая упорное сопротивление немцев.

Очень тяжёлыми были условия боя. Стояли на редкость сильные морозы, и много было снега. Фашисты при отступлении всё сжигали, а что не горело – взрывали. Поэтому мы наступали буквально по выжженной пустыне и всё время на морозе, не имея очага тепла. Мы с напарником-радистом, кроме всего прочего, несли на плечах радиостанцию. Командир полка приказал развёртывать рацию подальше от себя, боясь её пеленгации немцами, поэтому развёртывали её обычно в лесу. От сильных морозов батареи и аккумуляторы замерзали, напряжение снижалось, и связь нарушалась. Приходилось работать ключом со снятыми рукавицами. В результате концы пальцев были обморожены. Лицо от обморожения предохранял подшлемник, снятый с убитого солдата. Хлеб привозили мёрзлый: его рубили топорами или распиливали пилой. Вообще, в начале войны командиры не уделяли должного внимания радиосвязи, а проводная связь систематически рвалась, что зачастую отражалось на наступательных операциях.

По всем направлениям отступления немцы бросали одежду и разные тряпки, награбленные у населения. Навстречу нам шли освобождённые граждане – при трескучем морозе, оборванные и голодные. В одном освобождённом селе обнаружили в погребе наших пленных солдат, которые от истощения не могли подняться. Видимо, немцы при отступлении забыли туда бросить гранаты, как это они всегда делали.

В ночь на 1 января 1942 года мы ночевали в полностью сожжённой деревне, оставленной немцами. Деревня догорала, торчали одни трубы. В пепле и золе мы выкапывали испечённую картошку и лакомились ею, встречая Новый, 1942 год. От пожарищ земля ещё не остыла, и мы грелись на ней. На окраине деревни чудом уцелел домик, в котором разместился штаб полка. Видимо, снайперской пулей был смертельно ранен командир полка; его заменил капитан Мазеркин. Ночью услышали приглушённый женский голос. В одной из русских печей обнаружили истощённую пожилую женщину, которая забралась в неостывшую печь, а выход завалило кирпичом. Потом печь остыла, и она стала мёрзнуть. Мы её вытащили и отправили в медсанбат дивизии.

Чем дальше мы продвигались вперёд, тем упорнее оказывал сопротивление враг и тем больше таяли наши силы. Каждую выжженную деревню, высоту и перелесок приходилось брать с боем. При взятии отдельных деревень, как в мясорубку, бросали один батальон за другим. Весь снег покрывался трупами, а потом в одну из ночей деревню поджигали факельщики. Это значило: враг оставил деревню, не оставив ни одного убитого фрица. На наш солдатский взгляд можно было бы обойтись без таких бессмысленных жертв. Может быть, мы ошибались, но разговор среди нас шёл прямо: нас просто не берегут.

У нас очень мало было маскировочных халатов, и мы на белом фоне снега были хорошей мишенью для немцев. Рыть укрытия в мёрзлой земле при наступлении не представлялось возможности. Поэтому при малейшем нашем скоплении в лесу враг открывал артиллерийский огонь и бомбил с воздуха. Часто после такого налёта на сучьях деревьев висели обрывки одежды и куски мяса. При отступлении немцы оставляли вдоль дорог различные заминированные побрякушки. Из любопытства некоторые солдаты брали «сюрприз» и подрывались на минах. Против вражеских танков применялись малоэффективные средства: бутылки с горючей смесью, обученные собаки, гранаты и т. д. В первые месяцы некоторым подразделениям выдавали кольчуги, которые себя не оправдали.

Вши стали буквально заедать нас, и при кратковременной остановке в обороне разводили костры и на морозе снимали нательное бельё, вытряхивая из него паразитов в пламя костра.

Горячую пищу привозили один раз в сутки, и то не всегда: готовили её где-то в тылах. Командование рассчитывало на трофейные продукты, которые немцы оставляли в редких случаях. В одном населённом пункте немцы бросили переносную радиостанцию «Торн» с зарядным устройством; один лейтенант, немного владевший немецким языком, помог мне разобраться и применить трофейную рацию для связи.

Достигли г. Медыни, оттуда нас повернули в сторону города Юхнова, за который шли сильные бои. Продвигались вдоль линии фронта по глубокому снегу. Немцы нас систематически бомбили, выводя из строя и без того поредевшие подразделения. Пройдя Полотняный Завод, повернули в сторону линии фронта. Севернее г. Юхнова дошли до линии фронта и двинулись дальше вглубь немецкой обороны. С флангов от нас шли бои, а мы двигались на запад, к рубежам Смоленской области. По пути продвижения валялось много убитых немцев.

Мы оказались глубоко вклинившимися в немецкую оборону. Потом узнали, что вражеские тылы громили наши десантные парашютные части, которые пробивались через линию фронта, соединяясь с наступающими войсками. В образовавшуюся брешь во вражеской обороне и вклинили нашу дивизию, а может быть, и всю 49-ю армию. При движении в одном месте я повстречался с поредевшим кавалерийским эскадроном. Конники сообщили: кто убит, кто ранен, – и удивились тому, что я до сих пор жив. В одном месте мы обратили внимание на то, что у многих убитых немцев отрублены ноги. Оказалось, что местные жители, ограбленные немцами, были полуразуты: они отогревали в печах отрубленные ноги, чтобы снять с них сапоги. За Юхнов шли крупные бои, а мы вели бои далеко за Юхновым, на рубеже Калужской и Смоленской областей.

В боях во вражеских тылах наш 470-й полк освободил небольшую деревню Куновку. Я связался по радио со штабом дивизии, откуда сообщили, где они находятся, и о том, что их бомбят фашистские стервятники. На следующий день я ездил на истощённой лошади в штаб дивизии за батареями для радиостанции. Лошадь еле передвигала ноги, и когда я проезжал через небольшую рощу, подумал: если появятся немцы, то на этой кляче далеко не уедешь.

По прибытии в штаб полка узнал, что немцы стремятся окружить полк. К вечеру в той самой роще появились отряды немецких лыжников в маскхалатах. Этим завершилось окружение нас врагом. Боеприпасов в полку было достаточно, но продукты питания кончались. Связь со штабом дивизии держалась только по радио. Несколько дней просили помочь пробить брешь во вражеском кольце, чтобы доставить нам продовольствие. Сообщили, что на подходе гаубичный полк, но потом выяснилось, что на подходе этот полк был разбит немцами.

Питаться стали сырой, несолёной кониной. Огонь разводить не разрешалось, ибо с появлением дыма немцы открывали миномётный огонь. Мёрзлую конину оттаивали за пазухой шинели. Кто-то подсказал, что в погребах стоят бочки из-под капусты. Мы стали наливать в них воду и в подсоленную воду опускать куски конины. Хоть немного, но всё же было приятнее жевать.

Несколько раз посылали связных в штаб дивизии, но связные или погибали, или возвращались ранеными. У многих из нас от больших переходов валенки совсем развалились. В районе тригонометрической вышки, рядом с деревней Пуповкой, один наш батальон провёл бой. Многие солдаты из числа пополнения погибли. Командир роты связи приказал тем, у кого совсем развалились валенки, пойти на место прошедшего боя и снять валенки с погибших, пока они не замёрзли. Я подумал, что с такого открытого, обозреваемого места можно и не вернуться. Однако человек пятнадцать пошли. Как только вышли на возвышенность, враг открыл пулемётный и миномётный огонь и, естественно, всех «обул». Никто не вернулся, а командир роты отделался выговором.

Около двух недель мы жили на сырой конине и, конечно, совершенно обессилили. Как только стали на исходе боеприпасы, остатки батальонов были сняты и брошены в одном направлении – с целью выхода из кольца вражеского окружения. Немцы начали преследовать нас и били прямой наводкой. По лощине к лесу начали выходить остатки обслуги штаба полка. Я открытым текстом передавал по радио всё, что происходит.

В этот момент вбежал второй радист и крикнул: «Немцы!» Тут же ударил снаряд, и от взрыва дом загорелся. Мы разбили радиостанцию, сожгли документы и выбежали из дома. Немцы шли в полный рост и, как из шлангов, поливали автоматным огнём. Мы под дымовой завесой по огородам побежали в лощину. Много валялось наших солдат – раненых и погибших. Около крайнего домика на улице меня увидел командир роты и приказал пойти на пригорок к сараю, где занимали оборону связисты, и сообщить им об отходе. Добрался ползком к сараю и увидел одни клочья от оборонявшихся. Чтобы не лезть по сугробу, катком скатился в лощину, через которую перелетали снаряды и пулемётные очереди.

Увидел меня старшина роты и предложил вернуться и взять зарядный агрегат. Я ответил, что там уже немцы. В этот момент появились пикирующие бомбардировщики, которые начали на бреющем полёте буквально расстреливать отступающих по лощине. После бомбёжки многие погибли или получили ранения. Нас осталось очень мало – до предела обессиленных солдат. Мы еле переступали по сугробам, по пояс, к лесу. Погибших похоронить не успели, и судьба раненых осталась неизвестной.

Достигли леса: справа и слева от нас трещали пулемёты и автоматные очереди. Вышли на противоположную опушку. Подсчитали, сколько осталось в живых. Командир полка направил разведку, чтобы найти место расположения штаба дивизии. Вскоре разведка вернулась и сообщила село, где находится штаб дивизии. На рассвете прибыли в штаб дивизии, где получили по куску мёрзлого хлеба и по кружке сладкого чая. В сарае на соломе разместились отдохнуть.

Морозы усилились, отмороженные мякиши пальцев ныли: кожа с них сползла. Лицо несколько предохранял подшлемник, тем не менее нос несколько раз обмораживался. Дня через три получили новую радиостанцию «12-РП». Полк стал пополняться солдатами и боевой техникой. Как всегда, при обороне мы стали получать по 100 граммов водки в день и по 200 граммов в период наступательных операций. Командир дивизии объявил полку благодарность за выполнение поставленной боевой задачи. Сказывалось, что мы, находясь в окружении, отвлекали крупную немецкую группировку от линии фронта и, в частности, от города Юхнова, за который наши войска вели упорные бои.

Я с радиостанцией и несколькими связистами разместился в домике без окон, с развалившейся печью. Мы хотели сложить печку, но хозяин не разрешил взять глину из-под пола, боясь промерзания картошки. Сам старик с женой голодал и выпрашивал у нас кусок хлеба. Немцы начали систематически бомбить деревню. Тогда хозяин решил эвакуироваться куда-то за то село, где размещался штаб дивизии. При этом нанял трёхтонную машину и из-под пола извлёк 35 мешков с мукой и крупой. Мы были до крайности возмущены кулацкой натурой этого тщедушного старика.

Город Юхнов, по существу, находился в полуокружениинаших войск, тем не менее из-за стратегического положения этого города враг стремился удержать его в своих руках. Полк занял оборону на опушке небольшого леса, за которым находился небольшой немецкий аэродром. С него вражеские лёгкие самолёты «горбыли» вылетали для бомбёжки наших войск, ведущих бои за Юхнов.

Перед полком была поставлена задача взять этот аэродром, чтобы создать благоприятные условия для освобождения Юхнова. Это было в конце февраля 1942 года. Один батальон должен был начать наступление. Однако проводная связь от вражеских обстрелов систематически рвалась и была нарушена радиосвязь. Командир полка требовал немедленного восстановления радиосвязи, так как срывалась боевая операция.

Командир роты связи приказал мне встать на лыжи, пойти в указанный батальон, установить радиосвязь с полком и вернуться. Я подошёл к перелеску, где батальон занимал оборону. Солдаты сидели в снежных окопах, посиневшие от холода. Немцы обстреливали перелесок артиллерийским и миномётным огнём – от деревьев только щепки летели. Оставил лыжи и пополз по сугробу в сторону наблюдательного пункта командира батальона, но слева, под сосной, заметил штыревую антенну. Значит, это то, что мне было нужно. Радисты сообщили, что их почему-то не слышит штаб полка. Я переключил батареи питания, которые были неправильно подсоединены, и установил радиосвязь с рацией штаба полка.

В этот момент подбежал командир батальона. Я доложил ему о нормальной радиосвязи и попросил разрешения вернуться в штаб полка. Когда полз обратно, справа от меня в дерево ударила мина. Осколки брызнули в меня, я перевернулся на спину и потерял сознание. Кто подобрал меня, не помню.

Вошёл в себя в санитарной роте полка, откуда меня спешно на санях отправили в медсанбат дивизии. Было очень много раненых и обмороженных. На носилках унесли в какую-то полуразрушенную школу. Хирурги ходили, как мясники, в окровавленных халатах с засученными рукавами, а в углу лежала куча ампутированных ног и рук.

После операции проснулся в небольшой крестьянской избе, где лежало много раненых и больных. У меня резко поднялась температура: оказалось, что от потери крови, слабости и плохого укрытия при перевозке я прихватил воспаление лёгких. По ночам около меня неотлучно находилась женщина – видимо, медсестра, – которая спала, сидя около больных. Она сообщила мне, что страшного ничего нет и всё, что было лишнее, хирурги удалили.

Дня через три нас начали перевозить на санях в полевой госпиталь, который размещался в сараях бывших животноводческих ферм. Сараи отапливались чугунными печами, и было очень холодно. Круглыми сутками стояли стоны раненых и больных. Здесь мы узнали, что город Юхнов взят нашими войсками. Словом, по существу, и кончилось моё участие на Центральном фронте.

Недели через две нас стали отправлять на машинах в Малоярославец, но госпитали были переполнены, а сам город лежал в развалинах. Нас прямо на носилках разместили на станции, в каком-то дощатом сарае. От мороза и сквозняков мы буквально замёрзли. Сёстры и санитарки не успевали подносить к нашим ногам грелки с горячей водой. Потом подошёл состав тёплых, утеплённых товарных вагонов. Нас положили на нары и отправили в Московский сортировочный госпиталь.

После прибытия в Москву на специальных машинах нас отправили в госпиталь, который размещался в каком-то большом здании. В палатах было тепло и светло. Через день в клубе госпиталя должны были показывать фильм. По моей просьбе медсестра привела меня в клуб. Объявили, что до начала киносеанса будет музыка. С началом музыки, после перенесённых испытаний, у меня брызнули слёзы, ибо всё это казалось как во сне – впечатление было такое, будто заново на свет родился. Картину от слабости я не мог смотреть, и сестра увела меня в палату.

Дней через пять нас автомашинами отправили на какой-то вокзал и погрузили в тёплые товарные вагоны для отправки в глубинные госпитали. На нарах вагона была тёплая постель, но куда повезут – никто не знал. Ехали в направлении Казани. В пути у многих открывались раны, и таких высаживали на ближайших станциях. Всех ранбольных высадили в Казани и на машинах отправили в госпиталь, который размещался в здании бывшего банка.

В госпитале было неплохо, но не хватало питания: появился хороший аппетит, и я стал нормально ходить. Из госпиталя я связался письменно с боевыми друзьями. Они сообщили, что меня считают без вести пропавшим, и после выздоровления снова приглашали вернуться в свою часть, хотя сделать это было невозможно. Они также сообщили, что немецкий аэродром был взят нашим 470-м полком.

Выдавали нам в день по 50 граммов сахара и на три дня – пачку махорки. Всё это я собирал и нелегально относил на рынок для обмена на хлеб. Только благодаря этому я и мог относительно быстро подняться на ноги.

Потом сильно у меня воспалился правый глаз, который начал болеть ещё в период высокой температуры. От правого глаза начал болеть и левый. Встал вопрос об удалении правого глаза, чтобы сохранить левый. Меня перевели в глазной госпиталь, где стали применять различные методы консервативного лечения, чтобы сохранить глаз и обойтись без операции. Воспалительные процессы были сняты, но зрение правого глаза осталось очень слабым.