Оборванные струны. Повесть

– Да… думаю об этом… как же… и жалею даже иногда, что выдал такое шефу своему! – проговорил медленно, с паузами, Володя. – Хотя… если честно, других слов у меня тогда для него как учителя не нашлось! Достал он меня… понимаешь – достал! До самых печёнок!

– А на чём вы с ним… так разошлись? Конкретно… можешь сказать? – спросил я Володю уже в упор, не отпуская далеко чрезвычайно взволновавшую меня тему.

– На правилах композиции, основе моего мастерства – вот на чём! – быстро ответил Володя. – Современные формы, гармонии и ритмы, что постоянно возникали в моём мозгу, его не интересовали! Абсолютно! О них он и слышать не хотел! Высмеивал… издевался над ними даже… И пытался навязывать мне постоянно что-то своё, чужое для меня, моих внутренних ощущений! А время шло, я уже заканчивал… третий курс. И все просьбы мои о том, чтобы заняться всерьёз классикой, полифонией… и другими нужными мне жанрами и стилями, вызывали у него одно раздражение…

Так случилось, например, с оперой-концертом «Дарья», что предложил я ему как будущую дипломную. И вдруг услыхал от него через пару дней: «Я не советую вам так глубоко влезать в эту опасную, запорожскую тему». Представляешь – так мне и сказал: «Не советую!». Конечно же, я возмутился, стал горячо доказывать своё, в чём был как композитор и автор идеи абсолютно уверен! Но в ответ получил, словно обухом по голове, то, что лишило меня на время дара речи:

– Сюжет и замысел интересны – не возражаю! – негромко похвалил он вначале меня, хотя я уже видел… я чувствовал, как с трудом сдерживал он закипавшую в нём ярость. – Но если вы не откажетесь от этого… дерзкого новаторства, то ваше странное сочинение, оскорбляющее классику, всё равно никогда не увидит свет. Оно навсегда будет похоронено в вашем рабочем столе.

И это была реакция моего учителя, профессора, на сюжет, над которым я работал столько дней и ночей! Где казаки-патриоты и их верная подруга Дарья спасают от врага свою любимую запорожскую вольницу! И где они должны были петь вместо долгих, малоподвижных классических арий много новых, стилизованных под старину песен! Какое пиршество украинской музыки могло бы на сцене быть, Валера! Какой высокий, священный дух любви к своим древним, давно забытым уже корням пробуждало бы это священное зрелище! Но… увы: всё это было уничтожено одной сухой… канцелярской фразой – «не советую!». Вот и не сдержался я после этого… Хотя… в общем-то, сказал я тогда ему… этому инквизитору, правду. Ученику, я считаю, нужно дать именно то, что может помочь развиться органически его Божьему дару! То есть моему дару… с чем я… или кто-либо другой, пришёл в этот мир! А он… он, скорее всего, не мог мне этого дать! Даже если бы очень захотел! Потому что умел как профессионал очень мало! По крайней мере, мне этого… не хватало, чтобы стать настоящим профи в классической музыке!

(Слушая тогда эти страстные, с примесью горчайшей обиды признания Володи, я поневоле сравнивал атмосферу, в какой проходили пару лет назад его уроки по композиции, с той, полной доверия и взаимного уважения атмосферой, в которой проходило ныне моё обучение у всемирно известного профессора Николая Филаретовича Колессы – человека высочайшей духовной культуры, имевшего дипломы Высшего музыкального института им. Н. Лысенко (1924 г.) и Пражской консерватории по классу композиции и дирижирования (1928 г.). Каждый урок по мастерству у любимого профессора был для меня праздником, каждый совет и замечание глубоко западали мне в душу, помогали семимильными шагами познавать тайны любимой профессии. В результате чего мне удалось прекрасно освоить положенный объём знаний всего за три года вместо пяти и с блеском защитить свой диплом симфонического и оперного дирижёра.

Поэтому мне, к тому же ещё и музыковеду по первой консерватории, была абсолютно понятна подспудная, тщательно скрываемая от всех причина такого странного отношения А. Кос-Анатольского к своему ученику. И заключалась эта причина в том, что профессор даже при всём его желании был действительно не в силах удовлетворить запрос своего пытливого, талантливого, уже всемирно известного самородка, стремившегося поскорее освоить твёрдые азы знаний, в связи с отсутствием у самого профессора… полноценного музыкального образования. Он ещё в ранней юности лишь недолго проучился в филиале Львовского высшего музыкального института им. Н. В. Лысенко. Но уже в 1927 году, в возрасте 18 лет, по настоянию отца поступил во Львовский университет на юридический факультет. Окончив его, долгое время работал юристом, затем концертмейстером в музыкальном училище, писал музыку к кукольным спектаклям, песни для детей. И лишь в 1952 году стал преподавать во Львовской консерватории, дослужившись до профессора (1973 г.), выпустив в свет многих своих учеников. Правда, я до сих пор не могу понять: какие знания по мастерству композиции мог давать своим чадам профессор А. Кос-Анатольский, не имеющий как композитор фундаментального классического образования не только в объёме консерватории, но даже музыкального училища?).

Но что сделано, то сделано – обида профессору была нанесена. Жестокая, непоправимая обида! И не кем-нибудь из маститых соперников по профессии, а молодым, зарвавшимся от свалившейся на него славы юнцом! Учеником, усомнившимся в самом святом, что есть у каждого творца – его истинной ценности как профессионала… И первое, что сделал могучий, уязвлённый в самое сердце босс: Володя был немедленно отчислен из числа студентов консерватории… за прогулы! Удобная причина, не правда ли? Но другой причины, видимо, тогда найти не смогли! И в самом деле: смешно и глупо было бы отчислить Володю, например, за профнепригодность! Любой суд, конечно же, немедленно вернул бы такую всемирно известную жертву чиновничьего произвола в число студентов!

* * *

А вскоре, в конце марта 1979 года, мы с Володей были направлены руководством консерватории на Всесоюзную студенческую конференцию по научному коммунизму в город Харьков. Я не был предупреждён об этом двойном направлении, поэтому мы добирались в бывшую столицу Украины, видимо, одним и тем же поездом, но в разных вагонах.

Прямо с вокзала я направился в городской отдел культуры для регистрации и устройства своего ночлега. Поднявшись на второй этаж и подойдя к нужному мне кабинету, я сразу увидел… Володю! Он стоял с чёрным портфелем в руке и что-то громко, на повышенных тонах, пытался объяснить высокому, с неприятной внешностью парню. Но тот, находясь в плотном кругу студентов, с ехидной ухмылкой периодически выпаливал ему прямо в лицо:

– Да, да… так я тебе и поверил… не пил ты, Ивасюк… конечно, ага… капли в рот даже не брал… святоша мне нашёлся!

И вдруг заорал, нагнувшись к Володе и размахивая перед его лицом руками:

– Приехал ты сюда… на семинар… пьяный, композитор «Червоной руты»! И все это видят! Все!!.. Покажи им свои глаза – они же у тебя красные… как у рака!

И тут же нагло рассмеялся Володе прямо в лицо. Его поддержали несколько стоявших поблизости от него молодых людей. Увидев, с какой яростью, сжав кулаки, Володя двинулся на юродствующего верзилу, я бросился к ним и, отгородив Володю от обидчика, попытался увести его подальше от конфликта.

– Пусти… я набью ему морду! – рвался из моих объятий Володя. – Я три ночи не спал… писал музыку… А он… идиот, кретин… решил меня… здесь… при всех… алкоголиком сделать?