Дыхание под водой

Ксения Добрина-Тульская

Дыхание под водой

Глава 1. «Вода и свет»

Марии тоже было очень больно. Она смотрела прямо и твёрдо, почти не моргая, чтобы слёзы предательски не покатились по щекам и не выдали все её переживания. Зачем добавлять страданий и без того убитой горем матери, которая только узнала, что трагически потеряла родного брата.

Столько долгих месяцев ожиданий. Предчувствий. Дурных снов. Эта потеря навсегда изменила Машу. Она сидела на диване. В тишине. И вспоминала.

Лето. 2002 или 2003 год. Деревня практически на границе с Казахстаном, покосившиеся старые избы. Жара. Песок. Ребятишки на велосипедах катят прямо по дорогам, ведь машину там можно встретить, дай Бог, раз в пару часов. Асфальта в этой глуши нет и в помине, тротуаров тоже. На одной такой машине, старой, ещё советской, едет между домов на озеро и маленькая длинноволосая девочка лет шести, Маша Зорина. Она здесь в гостях и сейчас поехала купаться с дядей и его семьёй. Впервые в жизни мама куда-то отпустила Машу, доверив своё самое ценное только самому родному человеку. Кругом лес, природа, небо голубое-голубое, такое яркое, будто солнце не просто осветило его лучами, а растеклось по всему небосводу. Небольшое озеро, всё заполненное весёлыми смеющими деревенскими ребятишками. Они подкидывают друг-друга, ныряют и плавают, а Маша ещё не умеет и побаивается. Недолго поглядев на вид со стороны, девочка, наверное, решила, что смелость города берёт и тоже нырнула в воду, только сама и без предупреждения. Такова уж её натура с самого раннего возраста – бросаться в омут с головой. Нырнув и даже немного проплыв на глубине, девочка встала на ноги, а над ней вода. Вода была по всюду, вдохнуть невозможно, и совсем никого нет рядом. Страшно, конечно. Маша решила, что паниковать нельзя. Она не дёргалась и не пыталась вынырнуть, но жить хотела и поэтому рассудила, что надо идти по дну в ту сторону, где вода освещается солнцем. «Наверное, где свет, там и берег», – подумала девочка из своей неопытности и пошагала ещё глубже. Пройдя несколько шагов, маленькая Мария начала уже отключаться, как вдруг мощный поток силы поднял её над водой, и она смогла сделать долгожданный вдох. Это был дядя. Он поднял Машу на одной руке, вернул ей солнце и воздух.

Дядя выносит Машу на берег, кладёт на траву. Она кашляет, дрожит, но даже не плачет.

– Ты молодец, – говорит он, вытирая её лицо краем рубашки.

– Я же чуть не… – шепчет Маша.

В глазах дяди мелькнуло что‑то знакомое – будто он вспоминал собственный страх.

– Но не утонула. Почему?

– Потому что ты меня вытащил.

– Не только. Ты не запаниковала.

Он берёт её руку, сжимает пальцы:

– Запомни: ты всегда найдёшь выход. Потому что ты – особенная.

– Почему особенная? – Маша смотрит на него с недоверием.

– Потому что умеешь думать, когда другие кричат. Потому что не сдаёшься, даже когда страшно. Такие люди – они как маяки. Их свет виден издалека.

Маша хмурится:

– Но я же ничего особенного не сделала…

– Уже сделала. Ты выжила. И не просто выжила – ты решила выжить. Это главное.

Маша всё ещё чувствовала вкус озёрной воды на губах, но теперь к нему примешивался солёный привкус слёз.

Дядя поднимает взгляд к небу, где солнце уже касается горизонта и окрашивает воду в золото:

– Видишь, как оно светит? Оно не спрашивает, можно ли. Оно просто светит. Так и ты должна. Не ждать разрешения, не сомневаться. Ты сможешь достичь того, чего никто в нашей семье не достигал. Потому что у тебя есть то, чего нет у других: воля и ум.

Маша молчит, потом тихо спрашивает:

– А если я испугаюсь снова?

– Испугаешься. И это нормально. Но ты всегда вспомнишь: страх – это просто вода. А ты – тот, кто умеет дышать под ней.

Первое её воспоминание об этом дорогом сердцу человеке, которое сохранилось в памяти.

Глава 2. «Я другая»

Со временем воспоминаний накопилось так много, что сейчас они били в грудь чем-то острым и горячим:

Однажды они вместе прислушивались к чупакабре, в которую верят и даже боятся все соседи. Дядя прижал палец к губам, призывая к тишине. Его глаза в полумраке блеснули – не строго, а с хитринкой.

– Тише, – прошептал он. – Кажется, это она. Давай подслушаем.

Он приложил ладонь к уху, изображая крайнюю сосредоточенность. Маша невольно придвинулась ближе.

– Слушай, – продолжил дядя, понизив голос до заговорщицкого шёпота. – Это она говорит: «Ой, я нечаянно задела антенну. Надеюсь, никто не услышал…»

Маша нахмурилась, пытаясь уловить связь между звуками и его словами. В стене что‑то зашуршало – будто кто‑то ворочался, устраиваясь поудобнее.

– Это мышь, – выдохнула Маша.

– Или чупакабра, – возразил дядя, не меняя серьёзного выражения.

В этот момент за окном что‑то стукнуло – будто лист ударился о стекло. Маша вздрогнула, но прежде, чем она успела испугаться, дядя выдал:

– О! Это она споткнулась о собственный хвост. Сейчас сидит и ворчит: «Ну вот! Опять забыла, что он у меня длинный. Надо бы укоротить… или хотя бы запомнить!»

Теперь Маша рассмеялась в голос. И вдруг стало ясно: там, за стеной, нет ничего жуткого. Только нелепая, вечно путающаяся чупакабра, которая, кажется, сама боится больше всех.

– А если она чихнёт? – спросила девочка, вытирая слёзы от смеха.

– Тогда, – дядя сделал паузу, – скажет: «Простите, аллергия на ваш крыжовник!»

Они хохотали до колик. А потом – тишина. Маша легла в постель и закрыла глаза, а в ушах её всё ещё звучало: «Простите, аллергия на ваш крыжовник…» Ни скрипа, ни шороха, ни странного стука больше не случилось. Только уютное потрескивание старого дома, будто он тоже устраивался спать.

Сколько ещё произошло с ними историй? Было и грустное, и весёлое. Были дядины переживания, чтобы никто не обидел в школе, а потом смешная автомойка во дворе. Ещё урок готовки манной каши от дяди и урок самоконтроля от Марии на карусели «Ванька-встанька». Так много всего… Мысли Маши по-прежнему витали в прошлом:

Летний вечер. Солнце скрылось из виду, но темнота ещё не наступила. Улицы почти опустели, и пастух уже пригнал стадо в деревню, коровы начали потихоньку расходиться по своим хлевам. Дядин тихий двор со всякой скотиной, кустами крыжовника и спящим на цепи псом. Во дворе деревянный дом с резными ставнями и открытая в сени дверь. В сенях полумрак, пахнет сушёными травами и свежим хлебом. У стены стоит старый диванчик, на диване Маша, ей уже 10 лет. Теперь она здесь частая гостья, Маша стала оставаться у дяди каждое лето по месяцу, а то и по два. Дядя лежал перед ней на полу, подперев голову рукой, и рассказывал смешные и поучительные истории из своей жизни. Маша слушала, затаив дыхание, – так же, как слушала бы страницы любимых книг. С малого возраста она читала всё, что находила: потрёпанные томики Пушкина в дедушкином шкафу, горячо любимый и уже затёртый до дыр «Волшебник изумрудного города». Книги были её тихими собеседниками, а дядя – живым воплощением той мудрости, которую она искала между строк. Он каждое такое лето старается научить её чему-то, чему обычно отцы учат своих дочерей, но так ненавязчиво, чтобы не оттолкнуть, не разрушить невидимую тёплую связь, которая обычно бывает только между самыми старыми и добрыми друзьями.

Дядя был коренастый, тягал тяжеленные гири под песни «Рок-островов», курил и почти всё своё время проводил за работой то в кочегарке, то по хозяйству, а каждое утро начинал с чашки чифира. Он относился к Маше так, как никто другой, говорил с ней по-честному и по-взрослому.

– Знаешь, я ещё сейчас вспомнил, как в детстве строил шалаш.

– И что, получилось?

– Сначала – нет. Палки падали, ветки не держались. Я злился, хотел всё сломать. Но потом сел, посмотрел, подумал: «А как сделать, чтобы не падало?»

Маша улыбается:

– И придумал?

– Придумал. Начал не спеша, шаг за шагом. Сначала – каркас. Потом – стены. Потом – крышу. И получилось. Не сразу, но получилось.

Она задумывается, потом тихо:

– А если не знаешь, как сделать?

– Тогда пробуешь. Даже если кажется, что не выйдет. Потому что пока не попробуешь – не узнаешь.

Маша перебирает пальцами край платья:

– Но ведь можно ошибиться.

– Можно. И ты ошибёшься. Много раз. Но каждая ошибка – это не конец, а подсказка. Она говорит: «Здесь надо по‑другому».

Пауза. Она поднимает глаза:

– То есть ошибки – это нормально?

– Абсолютно. Если ты не ошибаешься, значит, не пробуешь ничего нового. Ты просто стоишь на месте.

Маша хмурится:

– Но другие будут смеяться.

– Другие всегда будут смеяться или критиковать. Это их дело. Твоё дело – делать то, что считаешь важным. Даже если это просто шалаш из веток.

Она улыбается:

– Шалаш – это серьёзно.

– Вот именно! – дядя подмигивает. – Главное – не бросать на полпути. Даже если сначала всё валится.

Маша вдохнула запах старого дома – пыль, древесину, чуть‑чуть плесени. Это был запах безопасности.

От своей мамы девочка уже знала, что жизнь дяди раньше была совсем не такой весёлой, как может показаться сейчас, он пережил много трудностей, борьбы и преодолений, но никогда не подавал виду, чтобы не ранить её детское сердце. Однажды он совершил очень плохой поступок и после всю свою жизнь тихо жалел об этом. Все мы не без греха, и дядя тоже. Но для Маши он всегда был тем героем-спасителем, добрым собеседником и просто родной душой.

Годы спустя девушка снова оказалась в воде – но уже без дяди. Она тонула в другом: в словах, которые нельзя вернуть, в поступках, от которых не отмыться. Теперь её жизнь тоже наполнилась грехами. И она уже смирилась с ними, решила жить во грехе, олицетворять его. Оступившись раз, она настолько закопала себя в самобичевании, что больше не видела пути искупления. Несколько месяцев она провела с затуманенным рассудком, по-прежнему очерчивая круг дозволенного, но значительно расширив его. Отреклась от веры, посчитав себя теперь слишком негодной для таких светлых мыслей.