Злотов. Охота на беса

Федор молчит.

– Вы ж их… как яблоки в бочке – мочите, – наконец говорит он – уже без неодобрения, а словно уточняя, правильно ли понял. Арсений кивает, не глядя на него. – А что ж Настасья Дмитриевна? Что б сказала?

Арсений задумчиво смотрит в сторону. Там среди отцовских вещей он поставил одну свою – маленький портрет Насти, давний, еще времен Крымской, в полуапостольнике и с золотым крестом сестры милосердия на груди. Она смотрит в ответ ласково и твердо, и Арсений улыбается ей.

– Настя сказала бы: Бог простит, – отвечает он после паузы.

Федор весело ухмыляется в бороду и выходит, оставляя Арсения наедине с бумагами. Как никто он знает, что сейчас Злотову лучше не мешать.

*

– Подготовь экипаж, – бросает Злотов денщику на следующий день и идет умываться.

Встает он поздно для себя: за отцовскими бумагами он и впрямь просидел до рассвета, да еще и сверка с бумагами управляющего отняла драгоценное время – как и все люди на подобной должности, Никанор Иванович не упускал того, что само плывет в руки, и требовалось выяснить, как много прилипло к этим рукам по мере течения. Федор дает ему поспать два часа сверх обычного, а потом приходит будить, и Арсений просыпается резко, как от рывка – так всегда после долгой работы с цифрами, глубоко заснуть он не может и даже во сне продолжает считать, сверять и пересчитывать. Утро после таких ночей для него обычно сумрачное; но не теперь.

Арсений плещет в лицо холодной водой и, наклонившись над умывальником, смотрит в свое отражение.

Общая картина дел в роду ему понятна. Конечно, детали еще предстоит уточнить и высчитать, но уже ясно, что отец, подобно многим дворянам, в новых экономических реалиях ориентировался ни шатко ни валко: где-то видел выгоду и вкладывался, но в основном шел проторенной веками дорогой, рассчитывая на доход с поместья. То, что доход уменьшился, что крестьянам теперь нужно платить за работу, что деньги постепенно мельчают, и если их не вкладывать, родовые финансы сильно сократятся, князь Злотов-старший, похоже, не понимал.

Арсений усмехается сам себе. Теперь он – князь Злотов-старший.

Он предполагал, что так будет: уже вид обветшавшего за тринадцать лет поместья, которое явно давно капитально не ремонтировали, а лишь латали дыры, говорил о многом. Управляющий, похоже, был из той же когорты консерваторов, но, как заметил Злотов в переписке, регулярно выступал с дельными предложениями, от которых отец почему-то отказывался. Казалось, Владимир Злотов опасался тратить деньги, словно для чего-то копил и приберегал. Будь у Арсения сестра на выданье, он бы понял такую бережливость; но здесь, очевидно, дело было в другом.

В Андрее.

Как сказала матушка? Чиновник, большой человек в Петербурге, со связями? Все эти связи смотрели на Арсения столбиками цифр – долги, долги, долги. Здесь проигрался в карты, здесь заказал костюм не по карману, здесь отправился с друзьями в ресторан и просадил все подчистую… Удивляться, конечно, нечему: так живут многие дворяне в Петербурге, транжиря родовое состояние. Удивляли суммы. И, похоже, не только Арсения.

Среди бумаг отца он нашел интересную смету – полугодовой доход и расход Андрея. Притом, что князь Злотов-младший жил в семейной квартире, то есть на наём не тратился, он умудрялся просаживать неправдоподобно огромные деньги. Каждая в отдельности размерами не поражала, но скрупулезный подсчет показывал сумму, которой обычной семье горожан с лихвой хватило бы на год. А Андрей такое тратил за месяц.

Арсений зло усмехается в зеркало, привычным движением натачивая бритву.

Похоже, отец был не безнадежен, в какой-то момент он, очевидно, заподозрил неладное. Во всяком случае, за последние три года все счета Андрея были скрупулезно подшиты в папку, как будто старший Злотов собирал на него досье. Кроме того, в последние полгода потоки денег рода на выкуп долгов Андрея стали постепенно истощаться, хоть и не разительно – похоже, отец пытался снять младшего сына с шеи и приучить к самостоятельности. Тридцать лет уже, как-никак, пора бы понимать цену деньгам – тем более в новых обстоятельствах.

Андрей этого явно понимать не хотел: большая часть счетов, которые отец не успел оплатить до смерти, принадлежала ему. Более того, по ним казалось, что Андрей, напротив, пошел вразнос – суммы вышли за все границы приличий. Вероятно, чувствуя, что источник денег вот-вот иссякнет, он пытался выжать максимум, пока еще возможно.

Арсений сбривает едва заметную светлую щетину, чистит бритву и, промокнув мыльную пену полотенцем, качает сам себе головой. У него, как у большинства комиссаров – интендантов по-нынешнему – нюх на растраты, как у ищейки. А здесь и комиссаром быть не надо, достаточно уметь считать.

И не любить человека, который это себе позволяет.

Очевидно, что Андрей не может просадить такие суммы в одиночку – это даже с помощью друзей проблематично. Осталось выяснить, куда уходят родовые деньги на самом деле. У Арсения есть нехорошие подозрения на этот счет, и их проверкой он планирует заняться в самое ближайшее время.

Но пока… пока у него есть дело важнее.

Он надевает свежий мундир и выходит из комнаты. Оглядывается – никого на этаже нет – и парой пассов накладывает на дверь чары, Узы на миг проявляются белой сетью и, сплетаясь в новый узор, растворяются в воздухе рядом с замком и дверным полотном. Больше сюда без его ведома никто не войдет – как и в комнату Федора, как и в кабинет отца.

Спасибо, матушка. Он хорошо выучил этот урок.

– Кудой мы? – глухо интересуется Федор, когда Арсений выходит из дома и подходит к экипажу. Дворовые люди смотрят на них издали, побросав работу, но стоит Арсению обернуться – возвращаются к ней с удвоенной силой.

– К Березиным.

Федор вскидывает на него глаза, и взгляд его горит радостью. Злотов кивает в ответ и забирается в экипаж.

Минута покоя – перед тем как ринуться в бой.

Арсений только сходит со ступеньки экипажа, когда слышит сбоку восторженное:

– Братец!

Оглядывается – и едва успевает раскрыть объятия: Петр Березин, младший брат Насти, наскакивает на него всем весом и сжимает в охапке – даром что на Федора он не похож и его хватку медвежьей никак не назвать. Зато, крепко обняв Арсения, он отстраняется и трясет Злотова за плечи, как куклу.

– Как я рад тебя видеть! Что ж ты не предупредил! Лиза! – кричит он девчушке-служанке у крыльца дома. – Беги скажи, что Арсений приехал!

Та действительно убегает в дом, будто ветром сдуло; Петр отстраняется на расстояние вытянутой руки и рассматривает Арсения с улыбкой, тот рассматривает его в ответ. Десять лет ни для кого из них не прошли даром – Петр возмужал, из порывистого мальчишки превратился в статного мужчину, который, правда, свою порывистость трепетно сохранил. В последний раз они встречались после смерти Насти, с тех пор общались только письмами, но и по ним Арсений видел, как Петр растет и мужает.

Он очень похож на Настю, в который раз с грустной нежностью думает Злотов. И в то же время – совсем, по-мужски не похож.

– Идем же в дом, маменька будет рада, и батюшка тоже, – тараторит между тем Петр и, вскинув взгляд, радостно улыбается. – Федор, здравствуй! Заканчивай здесь и тоже приходи.

– Доброго здоровьечка, Петр Дмитриевич, – гудит в густую бороду денщик, улыбаясь ему в ответ.

– Идем-идем. – Петр обхватывает Арсения за плечи и подталкивает к дому – крепкому, солнечному, утопающему в зелени, такому не похожему на поместье князей Злотовых; Арсений подчиняется, тоже едва заметно улыбаясь. А Петр все тараторит: – А я как знал, веришь? Не иначе Бог меня надоумил! Дай, думаю, заеду к родителям в свободный день, давно не бывал. И ты приехал, вот так подарок! Ты ведь останешься?

Арсений молча качает головой.

– У тебя дел невпроворот, должно быть, – понимающе кивает Петр и едва не в спину подталкивает его вверх по лестнице, сам поднимается следом, прихрамывая и цепляясь за перила. – Шутка ли – стать старшим в роду! Я уж столько наслушался про тебя по министерским коридорам, не знал, куда спрятаться…

– Да дай же ты хоть слово человеку вставить, тараторка, – смеется рядом теплый голос, и Арсений, задержавшийся на лестнице в ожидании Петра, поднимает взгляд. На крыльце стоят старшие Березины – Мария Николаевна и Дмитрий Филиппович, и смотрят на него с такой нежностью, что у Злотова болит в груди. Не Узы болят – сердце.

Ему всегда кажется, что он этой нежности не заслужил.

– Мама, папа, – кланяется Арсений привычно сдержанно – хорошо зная, что никто его за эту сдержанность не осудит. – Рад видеть вас в добром здравии.

Дмитрий Филиппович усмехается в усы, а Мария Николаевна с улыбкой протягивает ему руки.

– Иди же сюда.

Обнимая ее, маленькую, хрупкую, но такую по-женски сильную, чувствуя, как гладит и похлопывает его по спине Дмитрий Филиппович, как держит его за плечо Петр, – Арсений снова и снова клянется себе, что никогда больше не принесет боль в этот дом.

Потому что именно здесь, а не в родовом поместье Злотовых, живет его семья.

Березины по сей день остаются для него загадкой. Дворяне Малого круга, простые помещики, они хоть и не бедствуют, но небогаты. Дмитрий Филиппович вышел в отставку с военной службы в чине полковника и даже Крымскую застал едва-едва, получив ранение в первые дни и выбыв из строя; когда Мария Николаевна выходила за него замуж, ее род уже был на грани разорения, и большого приданого за ней не дали. Впрочем, полковник Березин приданому и взгляда не уделил, говорили, со своей Марьюшки он глаз не сводил что до свадьбы, что после. Тихие, скромные, любящие друг друга, теплые и добрые, гостеприимные и открытые – такими Арсений впервые увидел чету Березиных и такими видел их до сих пор.

Как эти люди смогли воспитать Настю – для него тайна. И не только воспитать, но и отпустить, когда она заявила, что отправляется на Крымскую сестрой милосердия. Откуда у них столько сил? И откуда набралось у Насти жестокости – заставить их так волноваться?..

Арсений думает об этом каждый раз, когда видит их, и ответа не находит. Наверное, Настя и сама его не знала.

Впрочем, что-то, видимо, правильно делали тихие помещики Березины, воспитывая своих детей – потому что росли они все как один порывистые, упрямые и готовые всему миру бросать вызов, если считают, что правы. Такой была Настя; таким вырос Петр, на пять лет ее младше. Ему на роду написано было стать военным, пойти по стопам отца, но не вышло – в десять лет телега перешибла ему ногу, и с тех пор он хромал; тогда Петр отправился покорять вершины государственной службы и, кажется, преуспел. Да и младшая дочь, Анюта, по слухам, такая же красивая и своенравная, как старшая сестра, которую она почти не знала, демонстрировала березинский характер – правда, уже в своей семье. Твердой маленькой ручкой она правила большим домом барона де Майре, оттеснив слишком властную свекровь, покорив сердца многочисленной новой родни и без зазрения совести вертя обожающим ее мужем.

Арсений с усмешкой думает, что Настя вертела им точно так же. И понимает барона де Майре как никто.

Березины стали для него домом, семьей, которой он, нелюбимый ребенок, полжизни проживший в казармах, раньше не знал. Они приняли его без вопросов, сразу, когда Настя его привела, и до сих пор так же без вопросов любили, считали еще одним сыном. Даже после всей той боли, которую он им принес.

Они принесли – вместе с Настей.

Что было особенного в их, березинском, характере? Что таилось за этой любовью, добродушием, жизнью, наполненной тихой семейной радостью? Арсений не знает. Но это, особенное, березинское, всегда проявляется вдруг тогда, когда меньше всего этого ждешь.

Не ждали, должно быть, чиновники охранки, что тихий отставной полковник Березин встряхнет все свои связи – и ошибочно арестованный ими Арсений Злотов останется жив.

Не ждал и Арсений, что после всего – тюрьмы, допросов, позора, ссылки – полковник Березин придет его проводить на перрон. Ни на что не посмотрит – ни на позор, ни на ссылку, стряхнет возмущенные взгляды, как пыль с эполет, поведя плечом, и только будет вертеть Арсения перед собой, проверяя, не забыл ли чего.

– Ваше высокоблагородие… – начал тогда Злотов. Разжалованный в унтеры, он не мог обратиться иначе.

– Отставить, – мягко покачал головой на это Березин. – Я для тебя от века и до смерти отец. Как поняли, каптенармус Злотов?

Арсений только кивнул тогда – горло как склеило. Березин с доброй усмешкой похлопал его по плечу и обнял.

– Береги себя, – попросил он и добавил тише: – И ее береги.

…А Арсений не сберег.

И не ждал – ничего не ждал. Ни того, что Березины как-то прорвутся на Кавказ, всей семьей приедут, узнав о смерти Насти – и это в шестидесятом году, в самые бои!.. Ни того, что они, потерявшие дочь и сестру, ни словом, ни взглядом его не обвинят. Арсений тогда сам на себя похож не был: раздавленный горем, с трудом удерживающий Узы, он стал еще молчаливее и не мог подарить в ответ ни тепла, ни признательности, не мог повиниться даже, покаяться перед ними – так отупело застыло все у него внутри. И они – они! – его утешали, держали всей семьей и раз за разом вслед за Настей просили: живи, Арсений. Только живи.

Наверное, понимали своими чуткими березинскими сердцами: после смерти Насти они остались друг у друга – а у Арсения не осталось никого.

И они эту пустоту взялись наполнять, как могли: письмами, подарками к праздникам, посылками с домашним вареньем. Детскими рисунками, когда у Петра и Анюты появились свои дети. Открытками с засушенными цветами. Вязаными носками и шарфами, вышитыми платками. Во всем Кабардинском полку не было, наверное, офицера, который получал бы посылки чаще, чем каптенармус Злотов. И все это – письма, посылки, открытки, платки – в конце концов сделало свое дело: намертво пришило его к земле.

Федор и Настя спасли его в ночь, когда проявились Узы. Семья Березиных не позволила сдаться – ни на миг за все десять лет.

Они смеются, тормошат его, привычно молчаливого, усаживают за стол – и вот он уже, сам не заметив, негромко рассказывает о жизни в полку, о сослуживцах, о делах, пересказывает гуляющие по армии анекдоты, прихлебывая душистый чай из широкой простенькой чашки. О боях не говорит – не хочет тревожить, и Дмитрий Филиппович одобрительно смотрит на него через стол; да и боев, по совести, в последнее время мало. После покорения Западного Кавказа война считалась законченной, хотя стычки по-прежнему случались, но это ни в какое сравнение не идет с тем, что происходило еще десять лет назад. Так что Арсений не говорит о неважном – зато много слушает.

Петр, похоже, и сам приехал к родителям вот только что – говорит и говорит, рассказывая о жизни, о жене, о детях, смеется, тараторя; Арсений, чуть наклонив голову набок, задумчиво щурится. В том, как Петр обходит тему службы, он видит те же причины, которые заставляют его молчать о боях.

– А что же на службе, Петруша? – спрашивает Мария Николаевна – тоже, очевидно, это почувствовав.

Петр на миг сникает, потом снова выпрямляется, неестественно улыбаясь.

– Ничего, маменька, все в порядке. – Дмитрий Филиппович сурово хмурится, и под его взглядом Петр морщится. – Батюшка, не гляди так, не страшно.

– Страшно, раз молчишь, – внушительно отвечает Березин-старший и постукивает кончиками пальцев по столу.

Петр молчит секунду, потом вздыхает и машет рукой.

– Повздорил немного с Беловым, теперь продвижения еще лет пять не дождусь. Так и буду до сорока бегать в помощниках, – невесело усмехается он.

Арсений не знает, кто такой Белов, но судя по тому, как неодобрительно хмурится Дмитрий Филиппович, кто-то из начальства. Петр инженер, служит в Министерстве путей сообщения и, как писала Мария Николаевна, подавал большие надежды; похоже, в этот раз березинское упрямство вышло ему боком.

– Из-за чего хоть повздорил? – интересуется Березин-старший.

– Из-за Лаздина. Того самого, пап.

А вот эта фамилия Арсению знакома – такую носил один из самых настойчивых ухажеров Насти. Александр Лаздин проходу ей не давал, стоило ей вернуться на балы после Крымской, вился вокруг назойливо и настырно, и Арсений до сих пор помнит, как раздраженно летал в руках Насти веер в такие моменты – казалось, еще секунда, и она его сложит и отхлещет непонятливого кавалера по щекам.

«Ах, Арсений Владимирович, где же вы были? Отчего я должна ждать вас, разве мы не условились с вами станцевать минимум три танца сегодня?.. Видите, Александр Никитич, я вас не обманывала, у меня и впрямь есть партнер на сегодняшний вечер. Придется нам с вами встретиться в другой раз. Предложите мне руку, Арсений Владимирович, что же вы? Идемте танцевать!»

Арсений грустно улыбается и опускает взгляд, рассматривая чаинки на дне чашки. Настя часто так делала после войны – пряталась за него, пользуясь его молчаливым расположением. А он долго не понимал, зачем она это делает.

– …Ладно бы инженер толковый был, я бы стерпел, так он ведь и университета не закончил – ходил вольным слушателем. Зачем он Белову, не понимаю. Представить не могу, что каждый день на него смотреть буду. Лента эта траурная еще, как бельмо на глазу… – делится печалями между тем Петр и вдруг смотрит на Арсения. – Ты ведь знаешь, что он учудил, братец? Или не в курсе?

Арсений молча качает головой. Признаться, последнее, что интересовало его в Петербурге – это судьбы бывших Настиных поклонников.

– Решил носить траур по Настасье. Спохватился десять лет спустя, – с раздраженной неприязнью объясняет Петр и, кажется, только усилием воли не швыряет ложечку на стол. Повзрослел, рассеянно отмечает Злотов. Раньше бы швырнул.

– Зачем? – интересуется он. Что-то ему подсказывает, что такая странная блажь – не следствие умопомешательства.

Петр снова кривится.

– Хочет привлечь внимание княгини Добровольской. Не знаю, доходили до вас вести на Кавказ или нет – старший князь Добровольский женился на барышне Виктории из рода Марецких. Говорят, она образованна, начитанна и любит окружать себя такими же образованными и начитанными людьми. А еще она любит тех, кто умеет выделиться, показать что-то особенное. Вот дворянство и устраивает цирк кто во что горазд – всем хочется побывать на ее знаменитых приемах. Там, говорят, не танцуют, только беседуют дотемна да играют в карты. – Петр хмыкает: его такое времяпрепровождение, очевидно, не привлекает. – Понять можно, конечно, на приемах княгини Добровольской кого только не бывает, даже цесаревич на час почтил своим присутствием. И светлейший князь Горин, когда в Петербурге, эти собрания не пропускает, любит он, по слухам, длинные философские беседы…

Арсений медленно поднимает чашку и делает глоток. Он не заметил за князем Гориным особой любви к философствованиям – впрочем, то был Кавказ и война, времени у них на разговоры оставалось мало, на подготовку операции-то с трудом хватало; Петербург – другое дело. И высший свет – дело совсем другое.

– И чем же Лаздину должен помочь траур по Насте? – спрашивает Арсений, когда Петр завершает свой недовольный рассказ.

– Как же, – усмехается тот язвительно. – Траур по погибшей десять лет назад любви – это ведь так романтично. Княгиня Добровольская молода да к тому же набожна, такая история обязана тронуть ее сердце. Вот и бегает наш Лаздин по Марсову полю в полдень по средам и пятницам, как и добрая половина Петербурга – в это время княгиня Виктория Николаевна изволит гулять. Как думаешь, братец, может, и мне попробовать? Если она так добросердечна, как говорят, наверняка вид несчастного хромоножки ее разжалобит. А можно ведь и на колени пасть, оступившись, – вот где настоящий повод для жалости! Помнится, когда я так с лестницы прямо под ноги великому князю Павлу Сергеевичу сверзился, он мне даже платок подал, чтобы я кровь утер, и подняться помог – чем не щедрость?

Петр хохочет, довольный шуткой; очевидно, что расположения княгини Добровольской, да и кого бы то ни было, он не ищет, и очевидно, что собственное увечье его не гнетет. Свыкся, должно быть, за столько-то лет; как Арсений свыкся с горем по Насте, так и Петр свыкся с тем, что все двери, которые обычно открываются красотой и влиятельностью, ему придется пробивать лбом. Что ж, березинский характер ему в этом в помощь – женился ведь на своей давней любви, хромоножка из небогатого рода Малого дворянского круга, взял измором надменную Софью Наледину, которая ему поначалу и взгляда ласкового не дарила, и теперь нянчит вместе с ней детей. А вот в службе это упрямство мешает, похоже; впрочем, Арсений не осуждает – сам такой.

Может, потому Настя его и выбрала.

Может, потому и Березины его выбрали.

В поместье Злотовых Арсений возвращается к ночи – в доме уже только пара огоньков теплится, и хозяева, и слуги спят. Насилу вырвался, Березины его отпускать не хотели, пришлось несколько раз им – и себе – повторить, что его ждут документы. Да убегут разве те документы, вскрикивал Петр недовольно. И Арсений хотел, но не мог ответить ему честно: да, убегут.

Федор отправляется устраивать лошадей на ночь, а Злотов тихо заходит в дом через заднее крыльцо, никого не тревожа. У комнат Арсений скрупулезно проверяет чары – ага, не зря поставил, кто-то пытался вскрыть отцовский кабинет, но успеха, конечно, не имел и после пары попыток отступился. Вернувшись в свою комнату, Злотов скидывает мундир, снимает очки и, сжав уставшую переносицу двумя пальцами, застывает так на несколько минут без движения.

Шансы всегда есть, надо их только дождаться, сказал он Федору накануне. Имеет ли он право сейчас этот шанс упускать?

Но что он может? Ни харизмой, ни красотой, ни боевыми заслугами он не отличается. Петр – увечный физически, а у Арсения – увечная репутация: участник заговора, сосланный на Кавказ, – ему откажут в любом мало-мальски приличном доме. Пусть он теперь старший в роду, пусть император забыл о нем, занятый свадьбой дочери, – репутацию этим не исправишь. Ни денег, ни связей, некому похлопотать за него, да и кто бы решился связываться? Княгиня Добровольская наверняка не решится.

И что же, не попробовать? Даже не попытаться?

Ему не нужны связи, ему не нужна репутация. Все, что ему нужно, – светлейший князь Горин и десяток минут его внимания.

Арсений медленно опускает руку и надевает очки, щурится на темное окно.

У него нет харизмы, боевых заслуг, красоты, связей, репутации… Зато у него есть то, чего нет и никогда не было у Александра Лаздина.

Знание бюрократической машины.

И Настя.

…Когда возвращается Федор, чтобы помочь ему подготовиться ко сну, Арсений негромко распоряжается:

– Завтра отправишься в Петербург. Форму оставь, оденься в гражданское и старайся не сильно примелькаться. Узнай, в городе ли князь Горин и собирается ли он быть на ближайшем приеме у княгини Добровольской. Возвращайся сразу, как узнаешь, я буду здесь.

Федор внимательно его выслушивает, помогая сменить рубашку на ночную, затем собирает одежду и выпрямляется. Арсений смотрит на него снизу вверх, сидя на постели. На первый взгляд его распоряжения глупы – Федор никогда не бывал в Петербурге, Федор огромный как медведь и выделяется из любой толпы даже без формы… Но он отлично узнал этого человека за тринадцать лет. И историю его тоже отлично знает.

Федор хмыкает в бороду. Похоже, задание ему нравится.

– Сделаю, вашблагородь.

– Иди, – кивает Арсений.

Он не привык упускать шансы. Даже если приходится их создавать самому.

Глава 3

Марсово поле Злотов таким не помнит – шумным, гуляющим, полным детских криков, торговцев и палаток. Кажется, будто здесь идет нескончаемая ярмарка, и ему от этого неуютно. Он привык к Марсову полю – военному полигону, парадам и смотрам, душным клубам пыли, отчищать сапоги от которой можно было часами, бесконечной муштре на жаре; к зелени, к детям и играм, пестроте красок, такой странной посреди петербургской серости, он не привык.

Арсений идет неспешно, сложив руки за спиной. Он старается держаться в стороне – ни к чему привлекать внимание. Изредка застывает, прикладывая руку к виску, провожает идущих мимо офицеров; те бросают на него короткие, но всегда удивленные взгляды. Черная форма Кабардинского полка – не то, что видишь в Петербурге каждый день. Впрочем, они не останавливаются и не выясняют, что делает здесь унтер-офицер из такой дали.

Арсению это только на руку. Чуть наклонив голову, он из-под козырька шапки осматривается вокруг короткими быстрыми взглядами и ищет только одну фигуру.

Не княгини Добровольской, нет – он не знает, как она выглядит, и портрета ее взять неоткуда. Зато Лаздина помнит неплохо и рассчитывает, что тот отвечает ему взаимностью.

– Злотов! – слышит он за спиной меньше чем через четверть часа прогулки.

Гляди-ка: и впрямь помнит. Арсений останавливается и неспешно оглядывается, щурясь сквозь очки против солнца. Лаздин идет к нему широким шагом с параллельной дорожки прямо по траве; волосы взъерошены, распахнутый сюртук плещется крыльями от движения, глаза пылают праведным гневом – чисто Бетховен со знаменитого портрета. Чего у Лаздина всегда было в избытке, так это умения производить впечатление, и надо признать: черная лента на плече придает его образу оттенок романтического геройства.