Одинокая свеча Берегини

– Помолимся, птичка, попросим прозрения нам обоим.

Отшельник опустился на колени, Оливия последовала его примеру, расположившись поодаль – так, чтобы видеть потемневший, едва различимый образ Спасителя и мерцающую лампадку перед ним. Савватий начал тихо и певуче говорить на незнакомом девушке языке. Коленям с непривычки было больно, мысли о мягком и тёплом коврике поначалу отвлекали, вскоре молитвеница забыла о неудобствах – она напряжённо вслушивалась в речь Савватия, стараясь уловить смысл бесконечно длинных монотонных фраз, выискивая хотя бы отдельные знакомые слова. Через несколько тягучих мгновений мир изменился.

Келья старца исчезла, как и сама избушка, пропал августовский лес, Оливия оказалась далеко-далеко над бескрайним заснеженным полем, где стояла гигантская горящая свеча. Наблюдая картину сверху, как будто с небес, Оливия пыталась осмыслить суть странного видения. Зачем ей это? Внезапно свеча вспыхнула и рассыпала вокруг яркие искры. Там, где они падали, снег таял, открывая чёрную землю. Однако и этим дело не ограничилось, следующий сноп искр разорвал земную кору, демонстрируя скрытый под ней потусторонний мир. Хотелось кричать от ужаса, так сильно поразили девушку копошащиеся во тьме уродливые чудища. Они скалили клыкастые пасти, плевались огнём, глаза их сверкали как раскалённые угли, а длинные скрюченные когти рвали землю в тщетных попытках выбраться на поверхность.

Девушка отчётливо слышала грозное рычание и вкрадчивый шёпот. Одни монстры старались запугать её, другие, наоборот, упрашивали не брать на себя тяжкую миссию и жить как все люди, радуясь обычным вещам, не вступая в смертельную схватку с теми, кого никогда не одолеть.

***

Очнулась Оливия, лёжа на полу. Всё болело, в горле стоял ком, который невозможно было проглотить.

– Тише, тише, птичка, – упрашивал её Савватий, удерживая голову девушки на своих тощих коленях. – Очнись, Олюшка, всё позади. Ты сильная, им с тобой не сладить.

Постепенно спутанное сознание прояснялось, и стало понятно, что произошло: Оливию так поразило видение, что она упала на пол и билась всем телом о доски, а старец удерживал её голову, чтобы несчастная не нанесла себе вред.

Девушка села, потёрла ушибленные места и, справившись наконец с непослушным голосом, спросила:

– Вы тоже это видели?

– О чём ты, птичка?

– Ад. Подземное царство с чудовищами.

– Нет, это другое. Вставай, попробуем разобраться.

Савватий помог ей встать и, поддерживая под руки, довёл до скамьи. Оливия села, навалившись грудью на столешницу, опёрлась на неё локтями, обхватила ладонями тяжёлую голову и простонала:

– Батюшка, мне очень страшно.

Тёплая сухая ладонь легла ей на макушку, а ласковый голос окутал её светом и подарил надежду:

– Олишка, птичка, Господь посылает испытания по силам. Ты справишься.

– Не понимаю, батюшка, – качала головой Оливия, – почему я? Неужели мне уготована такая страшная судьба?

– Всем, кроткая, милая девочка, всем уготована страшная судьба. Нашу страну ждут испытания, многие святые встанут на защиту веры и самого существования России. У тебя на этом суровом пути особая миссия.

– У меня? – голос Оливии дрожал, ей трудно было дышать. – В откровении, которое открылось отцу, говорилось об этой миссии? Он хочет избавить меня от этого?

– Димитрий видел немного, поэтому пришёл советоваться со мной, мы с ним просили у Бога вразумления, и по великой милости получили его.

Оливия выпрямилась и, глубоко вздохнув, посмотрела в синие глаза старца:

– Существует возможность отказаться? – она шумно сглотнула и, с надеждой на лучшее, переспросила: – Существует?

– Да, птичка. Именно эту возможность пытается использовать твой отец. В пророчестве говорилось про их с Евдокией дочь, которая не выйдет замуж до девятнадцати лет. Этой девушке предстоит принять обязанности вратарницы.

– Кого? – удивилась Оливия, услышав незнакомое слово.

Савватий нахмурился и покачал головой, предлагая слушать и не перебивать.

– Тебе открылось ровно столько, сколько можешь вместить. Чудища, рвущиеся в наш мир, необычайно сильны и опасны. Когда тёмным силам удастся создать переход, к нам устремятся полчища монстров. Много жертв будет принесено на алтарь зла. Горе коснётся каждого человека, каждой семьи. Слёзы и стоны будут повсюду. Остановить это могла одна из вас. Лидию и Веру ваш отец уберёг, а четвёртой дочери у Черникиных нет. Если ты откажешься стать берегиней, мы все обречены.

Оливия отчаянно качала головой и сжимала пальцы в кулаки:

– Почему я? Почему только мы, неужели нет других… вратарниц?

– Тебе дана великая сила, птичка. Пока дар спит, но как только ты примешь своё предназначение сердцем, он откроется.

– Страшно, батюшка, – шептала Оливия. – Я не осилю. Можно мне просто вернуться домой?

Она теперь и не вспоминала о том, какая нужда привела её в монастырь, и зачем она кинулась к старцу. Несчастной девице хотелось оказаться в родном гнёздышке, запереться в своей комнате, спрятаться с головой под одеяло и забыть жуткое видение с горящей свечой и разверзнутой бездной.

– Ты свободна, птичка, – с болью в голосе сказал Савватий, – но я должен тебя предупредить. У твоего возвращения к прежней жизни будут последствия.

– Какие? – Оливия подняла на старца полные слёз глаза. – Я умру? Меня погубят в семье Барановых?

– О твоей судьбе в замужестве я ничего сказать не могу, а вот что касается Черникиных…

– Родителей? Братьев? – испугалась девушка.

– Видишь ли, птичка, пренебрегая предназначением, ты запустишь уничтожение своего рода.

– Как? – Оливия вскочила, прижала к груди ладони, повернулась к иконе и горячо взмолилась: – Этого не может быть! Нельзя, чтобы моя слабость привела к таким ужасным последствиям.

– Твой отец, птичка, тоже не верил, что погубит семью, спасая дочерей. Ты ведь знаешь, что случилось после замужества Лидии? Свадьба Веры усугубила ситуацию. У Дмитрия Петровича и Евдокии Васильевны осталась одна дочь и последняя возможность для спасения.

– Что вы хотите этим сказать, батюшка?

– Дерево, не давшее обещанный плод, будет срублено.

Оливия закрыла лицо ладонями, плечи её задрожали, раздались громкие всхлипывания и причитания.

Теперь Оливии открылся весь ужас её положения. Венчание с нелюбимым, даже вызывающим чувство омерзения человеком, отнюдь не самое страшное. Решившись на этот шаг, она погубит самых близких и дорогих её сердцу людей: отца, матушку, братьев – Харитона и Константина. Дмитрий Петрович готов был жертвовать ради спасения дочерей собой, супругой и сыновьями, но каково будет самой Оливии принять эту жертву? Каково ей будет жить, зная, что её малодушие погубило весь род, что братья не познали семейного счастья, что родители умерли в нищете и болезнях?

– Я не знаю, как поступить, батюшка, – не отнимая ладоней от мокрого лица, простонала Оливия.

– Срок ещё не наступил, птичка, – продолжая ласково гладить её по волосам, с улыбкой говорил старец, – помедли, поразмысли. После примешь решение.

– Как же после? – девушка посмотрела на Савватия, часто-часто моргая. – В монастыре остаться не позволяют, домой возвращаться нельзя, вот-вот сваты придут. Когда мне размышлять?

– Переночуй здесь, у меня. Утром посетители за благословлением придут, с ними в паломничество отправишься, вот и будет время помолиться, вразумления у Господа попросить.

Оливия огляделась, увидела одну единственную узкую лежанку.

– Да где ж мне оставаться? Нет у вас места.

– Тюфяк на лавке, а чистую постель возьми в сундуке.

– А вы как же, батюшка?

– Молиться буду всю ночь. Не тревожься обо мне, птичка. Отдыхай, сил набирайся.

Девушка поблагодарила Савватия, поклонилась ему и, сгорбившись словно старушка, пошаркала в дальний угол. Сил едва хватило на то, чтобы расстелить две простыни и поверх второй раскатать шерстяное одеяло. Упав на лежанку, повозилась, устраиваясь хоть как-то, и уснула.

***

Спала измученная душевными тревогами девушка недолго – два или два с половиной часа. Но благодаря доброму благословению старца успела отдохнуть. Пробудившись, не сразу вспомнила, где находится. Лежала, всматриваясь в пляшущее пятно света и вслушиваясь в бормотание батюшки Савватия.

Ночь опустилась на скит, и студёный ветер зашептал среди сосен, словно предупреждая о надвигающейся беде. Старец сидел за столом, освещённым свечой, чей мерцающий тёплый свет отбрасывал на стены длинные, дрожащие тени. Постепенно вспомнилось всё: как пришла в скит за советом, как испугалась обещанных испытаний, как уснула на лежанке в дальнем углу. Дыхание было прерывистым, сон беспокойным, что неудивительно, ведь известие о высоком и ответственном предназначении стало для Оливии страшным ударом.

Савватий склонил голову, шепча покаянные фразы, он признавал себя немощным и недостойным рабом, потому что не сумел объяснить несчастной девице неотвратимость её согласия на подвиг берегини этой земли.

Сердце колотилось в груди Оливии, словно предчувствуя опасность. Она жалела себя, волновалась за родню, сочувствовала отшельнику и никак не могла принять решение: следовать определённому свыше долгу или свернуть с опасного пути. Вдруг тишину прорезал зловещий шорох – тени за окнами начали сгущаться, словно живые, меняя форму, издавая приглушённые стоны, похожие на шёпоты заблудших душ. Свершилось! Тёмные силы почуяли опасность и не стали откладывать нападение на будущую вратарницу – ту, которая способна запретить чудовищам прорваться из потустороннего в верхний мир.

Савватий встал, вскинул седую голову, его глаза загорелись внутренним светом. Он поднял крест, и голос его зазвучал, тихо, но уверенно читая молитву, слова которой вибрировали в воздухе, словно невидимый щит. Огонь свечи стал ярче, распространяясь по комнате. Темнота за окнами скита сгущалась, как живая. Из чёрного чрева вырвались страшилища – искажённые тени, чьи формы клубились и уплотнялись, напоминая смесь дыма и чёрной смолы. Их тела извивались, менялись, иногда напоминая когтистые лапы, иногда – длинные щупальца с острыми, как бритва, кончиками. Глаза чудовищ горели жутким красным светом, пронизывающим душу холодом и ужасом.

Слуги тьмы ворвались в келью с шипением и глухим стуком, будто падающие на пол обуглившиеся балки. Несколько чудищ устремились к Савватию, упорно прорываясь сквозь его молитвы и священные слова. Они хватали старца когтищами, обвивая и сжимая, словно тёмные змеи, пытаясь лишить дыхания и силы. Оливия пряталась в углу, её тело дрожало, сердце билось так громко, что казалось, его слышат даже за пределами скита. Глаза девушки широко раскрылись от ужаса – ей впервые в жизни показались не просто тени, а живые воплощения ночных кошмаров, посланные из глубин ада. Она чувствовала, как холод проник в каждую клетку, словно сама смерть нависла над ней.

Особенно страшно стало, когда чудовища навалились на Савватия. Они рвали одежду старца, плевались огненной слюной, рычали и шипели. В какой-то момент Савватия стало швырять из стороны в сторону, будто неведомая сила схватила его, подняла в воздух и теперь забавлялась, играя телом старика как мячиком. Подвижник терпеливо сносил издевательства, не переставая произносить молитвы и ограждая крестом дальний угол, где пряталась его гостья.

Глядя на старца, который не сдавался, не отступал, несмотря на боль и усталость, Оливия осмелела. Страх не исчез, но в сердце зародилась отвага – тихое, но твёрдое пламя, готовое разгореться. Девушка шагнула вперёд, и её руки начали светиться мягким голубым светом, словно откликаясь на древнюю силу, скрытую в её крови. Ещё не владея своим даром, но переполняясь решимостью помочь Савватию, юная берегиня резко выбросила вперёд руки, направив сверкающие голубым светом молнии в гущу клубящихся теней – прорву, из которой продолжали выползать чудовища. Ответом стал рёв тысячи мерзких глоток, захлебнувшийся в ту же секунду и превратившийся в жалобный скулёж.

Старец заметил это и, едва улыбнувшись, кивнул ей, призывая не бояться. Он поднял крест и продолжил читать молитвы, его голос звучал как гром среди шторма, разрывая тьму и сковывая чудовищ невидимыми цепями света. В каждом слове была сила, накопленная веками, и каждое слово отбрасывало назад нападавших. Оливия, вдохновлённая примером старца, начала повторять молитвы, её свет усиливался, словно поддерживая и укрепляя Савватия. Вместе они стали стеной против тьмы – старец с крестом и молитвой, девушка с пробуждённой силой и решимостью. Страшилища извивались и шипели, но, потеряв связь с изначальной тьмой, не могли пробиться сквозь яркий свет, который исходил из сердца скита, от двух людей – тех, кто не боялся встретить тьму лицом к лицу. В этой битве зарождалась новая надежда, и Оливия осознала: она способна идти дальше, помогать и защищать, несмотря на страх и неизвестность. Всё, что для этого требуется: решимость и поддержка Света.

Тени за стенами скита не желали отступать, они принимали пугающие формы – искривлённые силуэты с горящими глазами, шевелящиеся, словно дым или жидкая тьма. Они касались окон, скребли по стёклам когтями, не оставляя попыток проникнуть внутрь. Чтобы помешать им, Савватий совершил крестный обход, окропляя святой водой каждый уголок, и слова акафиста звучали как цепи, связывающие и сдерживающие зло. Ветер за окном усилился, завывая и поднимая листья, будто сама природа содрогалась от борьбы. В кульминационный момент старец вознёс руки к небу, произнося заклинание, передаваемое подвижниками веры из поколения в поколение. Свет вокруг скита вспыхнул ярче солнца, и тени рассеялись, как дым под порывом ветра. Тишина вновь воцарилась, и в окне мелькнула светлая птица – знак защиты свыше. Савватий опустился на колени, благословляя Оливию, чьё сердце теперь наполнялось верой и силой. Эта ночь стала её первым испытанием – пробуждением дара и началом пути, освещённого светом и надеждой.

Глава 3. Недолгое паломничество

Оливия не помнила финал битвы с порождениями тьмы. Бесконтрольный всплеск магической энергии опустошил её. Савватий ещё молился и кропил келью святой водой, а девушка упала на лежанку и забылась. Даже не заметила, что в тот момент, когда она вскочила, испугавшись нашествия чудовищ, одеяло сползло на пол, да так и лежало кулем. Старец, завершив благодарственные молитвы, подошёл к свернувшейся калачиком берегине, поднял одеяло и накрыл девушку, с улыбкой пожелав ей:

– Спокойной ночи, птичка! Помоги тебе Господь принять верное решение, да не оставит тебя воинство небесное без защиты!

Слышала она его слова или они ей приснились, однако именно эти молитвы принесли её душе мир, будто благодать коснулась, унося прочь тревоги и сомнения.

Пробудилась девушка около полудня. Лежала, слушала, как старец беседует на крыльце с благочестивыми посетителями. Голос его был добрым, спокойным, без малейших признаков тревоги или усталости. Будто и не случилось ночного сражения, будто не занимала берегиня единственную в избе лежанку, будто Савватий не просидел остаток ночи за столом, охраняя сон Оливии и размышляя о судьбах мира, а также о коварных замыслах тёмных сил.

Девушка встала, поправила, насколько возможно, свою измятую одежду, переплела косу и подошла к раскрытой двери. В проёме виднелась только сгорбленная спина старца, зато слышно было хорошо. Несколько голосов наперебой благодарили батюшку Савватия и обещали дождаться его духовную дочь – не покидать монастырь без неё.

«Уже всё решил, – грустно вздохнула Оливия, понимая, что после пережитых событий не может не послушаться батюшкиного совета, – значит, так тому и быть».

Крестный ход по трём монастырям был немногочисленным, дорога дальняя, не всякий выдюжит. Шли с молитвами, песнопениями, в каждом селе около храма совершали молебен. Ночевали в поле. Оливия сто раз похвалила себя за предусмотрительность. Мешок оттягивал плечи своим немалым весом, тонкие верёвки даже через кофту натёрли нежную кожу девушки, но без шали, накидки от дождя и удобных башмаков она бы точно замёрзла, промокла или сбила ноги в кровь. Хотя нужно отдать должное спутникам, о юной паломнице многие заботились и старались ей угодить, помня, что сам Савватий просил за барышню. Оливию приняли за благородную, относились к ней уважительно, обращались по имени отчеству, а между собой шептались, рассуждая: какой такой грех замаливает девица, и когда успела нагрешить. Девушка никого не разубеждала, чужих разговоров не слушала, шла, погрузившись в собственные печальные размышления.

Заминка вышла в деревне с говорящим названием Шальные Дворы. Толпа горластых мужиков собралась на пути к речушке, они потрясали выдернутыми из оград кольями, не пуская паломников дальше.

– Чего хотят эти люди? – спросила Оливия щупленькую но очень шуструю бабульку по имени Павла, которая преимущественно шла рядом с ней и частенько давала неопытной молитвенице разъяснения по тому или иному поводу.

– Так ясно чего, – посмеивалась старушка. – Плату требуют.

– За что? – удивилась девушка.

– Известно, за проход по мосту. Ихний он считается, ремонтируют каждую весну, как половодье попортит.

– Так надо заплатить.

– Ишь ты! – недовольно зыркнула Павла. – У тебя никак деньги лишние? – Увидев, что девушка отрицательно качает головой, старушка снова улыбнулась и утешила её: – Поорут и пустют, куда им деваться.

Противостояние затягивалось. Особенно активные паломники произносили вразумляющие строптивцев речи, осеняли ретивых противоборцев крестным знамением, даже кропили святой водой, но жители Шальных Дворов не спешили расходиться, считая, что вправе нажиться на праздно шатающихся богомольцах.

– Разойдись! – послышался за спинами паломников грозный окрик и стук копыт.

Опытная Павла схватила Оливию за рукав и проворно оттащила растерявшуюся девушку на обочину. К ним приближался блестящий экипаж, запряжённый парой гнедых лошадей.

Кучер привстал на козлах, натягивая вожжи. Лошадиная морда, а потом потный блестящий бок и круп прошли на расстоянии вытянутой руки от паломниц.

– Спаси Господи вас, бабушка, – испуганно прошептала Оливия, продолжая пятиться.

Мимо них проехала карета, через её окно девушка успела заметить благородного молодого человека.

– Это графа Вязьмитинова племянник, – пояснила Павла, – Николая Владимировича. Добрейшей души человек. Сейчас пустют нас, вот увидишь.

Оливия не поняла, кого именно старушка назвала добрейшим – неведомого ей графа или его красивого племянника – но уточнять не стала. Карета замерла чуть впереди. Путешественник вышел размяться и крикнул кучеру:

– Сходи-ка вперёд, Кузьма. Заплати мужикам.

– Как же, барин? – недовольно бурчал тот, нехотя слезая на землю. – Надо бы поднажать, да и делов! Кто не успел увернуться, сам виноват.

– Сходи, Кузьма, не спорь. Да чтобы всех пропустили, не только нас.

– Ладно, барин, воля ваша.

Продолжая хмуриться, Кузьма пошагал в голову колонны, а его господин обвёл весёлым взглядом кланяющихся крестьян. Заметив Оливию, подошёл к ней и, щёлкнув каблуками, коротко кивнул:

– Мичман Алексей Алексеевич Матвеев. Позвольте полюбопытствовать, барышня, какими судьбами прекрасная лилия попала в этот чудный букет полевых цветов?

Девушка смутилась. Ей очень хотелось лучше рассмотреть одетого в модный костюм молодого мужчину, ей очень нравилось мужественное и вместе с тем располагающее лицо, умные глаза, густые русые волосы, но она решилась на один-единственный короткий взгляд и опустила глаза, делая книксен:

– Оливия Дмитриевна Черникина.

– А не тот ли это знаменитый Черникин, которого в последние годы преследуют неудачи? Не затем ли вы идёте по монастырям, чтобы вымолить у Господа милости для семейства?

Оливия отрицательно покачала головой, не желая обсуждать с первым встречным горести, свалившиеся на её семью.

– Старец Савватий благословил посетить селение Баяки. Эти люди любезно согласились терпеть моё присутствие по пути в монастырь.

– О! – радостно воскликнул офицер. – Баяки! Они находятся неподалёку от поместья моего дядюшки. Нам по пути, барышня. – Он церемонно поклонился и предложил: – Умоляю, составьте мне компанию. К вечеру мы будем в гостях у графа Вязьмитинова, обещаю вам самый радушный приём. Завтра, если соизволите, мы вместе прогуляемся в Баяки, как велел вам старец.

Оливия растерянно посмотрела на паломников, которые уже тронулись в путь. Кузьма успел договориться с жителями Шальных Дворов и спешил обратно.

– Поезжай, дочка! – с улыбкой посоветовала Павла. – Нам-то ещё сутки топать.

Соблазн был большим. Оливия с непривычки устала бесконечно брести по пыльным дорогам, кроме того, молодой граф ей приглянулся, расставаться с ним не хотелось. Услышав о её согласии, Алексей Алексеевич не скрывал радости. Он помог девушке снять заплечный мешок, подал ей руку, а когда Оливия забралась в карету, сел и сам. Они расположились напротив друг друга. Видя смущение и растерянность барышни, спутник пообещал не задавать ей лишних вопросов, а чтобы скрасить путь стал рассказывать о морской службе, о странах и городах, где успел побывать. Девушка слушала и удивлялась: насколько интересной, оказывается, может быть у людей жизнь.

***

К поместью графа Вязьмитинова они подъезжали в шесть часов пополудни. Когда карета миновала ограду и покатила по подъездной аллее, незваную гостью охватило волнение. Оливии прежде не приходилось посещать аристократические дома. Даже липовая аллея из стройных высоких деревьев показалась девушке волшебной. Что говорить о раскинувшемся впереди трёхэтажном особняке? Выкрашенные в жёлтый цвет стены, белые колонны, бесконечные ряды окон и необыкновенно изящные скульптуры на широком крыльце выглядели идеально. В таком прекрасном месте могли жить только хорошие и талантливые люди.

Спутник заметил состояние девушки, бережно взял её руку, слегка пожал, ободряя, и улыбнулся:

– Граф Николай Владимирович – необычайно добрый и скромный человек. После гибели жены и дочери он ведёт уединённый образ жизни, только я иногда его навещаю.

– Мне очень неловко беспокоить вашего дядюшку, – пролепетала Оливия. – Племянника он ожидает, а я свалюсь как…

– Могу представить вас невестой, – предложил офицер, – если вам так будет проще.

– Нет! Что вы! – вспыхнула девушка. – Это совсем не годится.

– Тогда расскажем, как есть.

– Лучше, как есть, – согласилась Оливия. – Только я вас очень прошу, если возникнет неловкость, сразу же дайте мне знать. Я уйду.

– Куда же?

– Попрошусь на ночлег в ближайшей деревне.

– Вряд ли это понадобится, – твёрдо заверил девушку Алексей.

Отзыв молодого графа о дядюшке полностью соответствовал первому впечатлению, которое произвёл на гостью встретивший их сорокапятилетний мужчина. Николай Владимирович Вязьмитинов сохранил военную выправку, хотя два года назад ушёл в отставку. Внешне они с племянником были очень похожи, сразу чувствовалось кровное родство и порода. Всё, что отличало старшего графа от младшего, – взгляд. Племянник, даже когда был серьёзен, смотрел с огоньком, с верой в лучшее. А в глазах дядюшки плескалась неизбывная боль. Это при том, что приезд Алексея его заметно обрадовал. Незнакомка, подобранная гостем по дороге, не вызвала отрицательных эмоций, напротив, Николай Владимирович встретил девушку с провинциальным радушием, заверил её, что будет очень рад, если она останется в поместье так долго, как будет необходимо.

Шустрый розовощёкий паренёк помог Оливии найти выделенную ей комнату, донёс её немного численные пожитки. Звали служку Фролом, пока они с Оливией шли на второй этаж, в самый торец здания, он успел показать, где господа обедают, где находится библиотека, а где гостиная с белым роялем, на котором когда-то музицировала дочь Николая Владимировича – Гликерия.

– Божественно играла! – закатывал глаза Фролка, – я ещё маленьким был, матушке своей покойной помогал, так бывало прокрадусь, за занавеской спрячусь и подслушиваю. Молодой графине великое будущее обещали, жаль, что погибла.

– А что произошло? – Оливии неудобно было расспрашивать хозяина о случившемся горе, вот и поинтересовалась у слуги.

– Так ведь гастролировала она в Европе. Матушка графиня настояла, хотела, чтобы талант Гликерии за рубежом оценили. А там поезд с рельсов сошёл, вот обе и погибли. Хозяин тогда на Кавказе служил, так даже на похороны не успел, только могилу смог навестить. С тех пор на праздники поминание заказывает и щедрую милостыню раздаёт.

С этими словами Фролка распахнул дверь и поклонился, пропуская девушку в комнату. Сам зашёл следом и спросил:

– Вещи сами разложите, госпожа, или Пантелеевну позвать?

– А кто здесь раньше жил? – Оливия осматривалась, не ответив на вопрос.

– Гликерия Николаевна и жила. Вы не думайте, её вещи давно раздали, здесь вот только, – парнишка указал на шифоньер, – те, что они с матушкой-графиней в Париже купили, да домой послали. Не распакованы даже. Его милость распорядился, чтобы вы себе забирали, что приглянется, – Фролка потряс мешком путешественницы, поясняя, – туточки больно мало для госпожи.