Рассказ о захолустном принце, наследнике застоя и тоски

Наконец она нашла съезд на просёлки, и оттуда уже можно было почти не выезжать.

Она освободила облитого слюной Рокотана от кляпа и наручников и посадила за руль.

– Я понял, о чём ты говорила, – сказал он, потирая подбородок, – но у меня челюсть заболела уже через пятнадцать минут.

– Это с непривычки. Через пару дней со мной ты откроешь мир новых ощущений.

Она невольно говорила с ним в полушуточном, легкомысленном тоне – это была неприятная, ментовская манера, которой люди, пользующиеся властью для насилия над личностью, пользуются для огораживания себя от осознания того.

Но ей почему-то хотелось как-то ущипнуть Рокотана, подразнить его; быть может, в нём была та беззащитность и беззлобность, которыми он приглашал к хулиганству над собой, – в такой манере она общалась с ним и дальше.

Разина села на заднее сиденье за пассажирским – так она могла видеть парня вполне, в любой момент она могла ударить его или схватить, но при этом она оставалась для него невидимой, а так что порой могла позволить себе расслабиться – ведь в таких обстоятельствах пленный всегда будет предполагать, что он находится под чутким наблюдением и под прицелом.

Пока так продолжалось, она решила покопаться в смартфоне парня. Это была дешёвая китайская железка с непроизносимым названием и пятью огромными объективами, фотографирующими с качеством кнопочного телефона; на нём даже не было пароля.

В истории браузера семь вкладок с порнографией и одна с запросом в поисковике: «почему у тропических животных пёстрый окрас, а у полярных – чёрно-белый».

«Возможно, ему действительно просто нравится быть во власти у сильной женщины», – подумала Серафина – она не могла представить, какие дела могла иметь с этим человеком какая-либо серьёзная организация.

Но она одёрнула себя: есть два дурака – дурак, что строит из себя мудреца, и мудрец, что может себе позволить быть дураком.

Один раз они остановились, чтобы заправиться. Перед этим Разина снова положила парня в багажник в кляпе и наручниках. Взяв из салона сумку с одеждой и бельём, которую брала с собой в Швейный, она затолкала её поверх Рокотана, чтобы у него не осталось места для размаха и он не смог бы стучаться. Но он и не пытался.

На заправке она купила обед с ужином на них обоих, и, поев, Рокотан разговорился. Он казался очень довольным.

– Я редко выбирался в «большую землю»… Приятные здесь места, хотелось бы увидеть больше… юг, море… надо было мне бежать сразу хоть в Петербург. Там не море, конечно, но хоть что-то похожее… или в Мурманск и к берегу, там океан… Средиземное море, вот что мне более всего интересно. Влажное лоно европейской цивилизации…

Разина старалась слушать внимательно его болтовню наперекор естественному желанию отстраниться – рефлекторной попытке обесчеловечить того, с кем придётся обращаться, как с тушей мяса на перевозке, – в этой болтовне могла быть информация о нём, которая может в неожиданный момент, когда всё пойдёт под откос, стать ключевой.

Но Рокотан болтал без связи и рифмы:

– Мне нравится их культура… средиземноморская то есть, сейчас европейская. У них так мало места, всё так тесно, а расхаживают, будто у них весь мир в распоряжении… Может, просто хорошая погода так действует. Я её никогда и не видел по правде… А здесь у нас люди… не знаю, мелкие… Ты не замечала такого?.. Не знаю, в России или в Карелии… Может, мне такие попались. Ты видела когда-нибудь ведро с крабами?..

Внезапно он посмотрел Серафине в глаза через зеркало заднего вида – для того он сдвинулся лишь совсем немного, как будто делал так уже десяток раз. Он посмотрел на неё как человек, всего-то ловящий на долю секунды взгляд собеседника, чтобы убедиться, что его слушают, но Серафина почти вздрогнула.

Не дождавшись ответа, Рокотан продолжил:

– Если наполнить ведро крабами, почти целиком, чтобы любой из верхних мог дотянуться клешнёй до края и выбраться, – ни один не убежит… Не убежит, потому что те, что ниже, будут цепляться за него и не дадут освободиться.

Он снова поймал её взгляд через зеркало. На этот раз Разина намеренно смотрела туда же, и смотрела холодно, взглядом почти сверлящим. Это заставило его запнуться, но через время он продолжил:

– Да… тебя, очевидно, не так впечатляет эта информация… А мне представляется это очень живой метафорой на личность и общество во многих смыслах… Старики хотят, чтобы молодые жили, как они, боятся новшеств, неизвестного; гений назван безумцем, ведь выкарабкивается за край того, для чего уже существует ярлык… да или вот: я вхожу в клуб филателистов, но постепенно охлаждаюсь к маркам – это я же сам буду удерживать себя, чтобы не забросить увлечение, ведь сколько друзей у меня, связанных со мной только этим хобби, сколько хлама скоплено за годы, сколько воспоминаний с ним связано; сказать, что надоело, – почти сказать, что это было тратой времени. То же самое неудавшийся брак: «неужели всё это было ошибкой или просто предназначено для бесславного схода в небытие?»… страшно себе это представить, легче найти искупающие моменты, чтобы подольше повариться в этом чане… Это некий висящий на горбу мешок гнили, тем более зловонной и тем сложнее сбрасываемой, чем больше ты её скапливаешь с течением времени… То же в семье, то же в коммуне, то же в стране, в биологическом виде, в материальном существовании… Ведро с крабами. Что ты думаешь об этом?

Он теперь более нерешительно взглянул на Разину.

– Ничего я не думаю, – резко ответила та, но не нашлась, как вполне заткнуть его.

Рокотан, кажется, и не слышал – он нашёл в пепельнице заколку и стал ковыряться ею в зубах, продолжая свои рассуждения.

Это тот взгляд через зеркало заднего вида вывел её из себя: она поняла, что гордилась своей выдумкой, идея о психологическом давлении через незримого, но постоянного наблюдателя казалась ей умной, а он так запросто нарушил односторонний барьер, будто его и не было; будто Рокотан сам следил за ней – и ещё пристальнее, чем она за ним, – неким иным чувством. Но ей казалось параноидальность в этой мысли. Всё это было нервозом из-за недомогания – странного, едва заметного, но непроходящего недомогания в животе и уже в голове.

Она оставила эту мысль, но это оказался не единственный раз, когда Рокотан проявил тонкую, в чём-то сверхъестественную проницательность, кажущуюся многозначительной. Так, один раз Рокотан беспричинно спросил Серафину о её родителях, когда та уже полминуты так же беспричинно думала о своей матери. Затем был момент, когда что-то напомнило ей школьные годы, – у неё в классе была неприятная, глупая и популярная среди мальчишек девчонка, она невзлюбила Серафину и специально выискала в ней недостаток, притом совсем несущественный: она стала называть её «бородавкой» из-за большой выпуклой родинки на ключице, откуда росли три заметных чёрных волосинки. Серафина выросла, и родинка стала не так заметна, перестав влиять на самооценку вовсе после того, как мужчина впервые был к ней нежен. По какой-то привычке, впрочем, она всякий раз прятала родинку под воротником, если тот был, – вот и теперь она поправила мех куртки-бомбера, а заметивший это Рокотан сказал, что ей идёт это пятнышко на ключице – подчёркивает изящество её белой шеи.

Обо всём этом Разина думала почти с досадой, что лучше бы вместо парня оказался какой-нибудь ушлый зазнавшийся фраер, пусть бы был он раза в два больше её и выискивал всякий случай, чтобы сбежать или поднять бунт, – не могла она попросту понять, что происходит у Рокотана в голове.

К десяти часам вечера они проехали почти половину пути. Дорога оказалась действительно длительнее, – просёлки были редкими, и приходилось делать крюки, чтобы ехать по ним, а качество асфальта не позволяло разогнаться.

Можно было бы ехать в ночь, но Серафина хотела отдохнуть, дав в этом слабину.

Как раз на пути оказалась гостиница. Она находилась в городе таком крошечном, что он был, по сути, деревней, но через него проходила железная дорога и совсем рядом шла трасса, потому там были и супермаркет, и заправка, и гостиница.

Серафина долго думала о том, следует ли ей туда соваться, рассматривала мысль о ночёвке где-то в лесу: она могла завязать Рокотану глаза, связать руки и посадить на заднее сиденье, когда сама бы сделала отворот километров на десять с маршрута и завезла их в пещеру или в чащу, – так, если пленник раздумывал о побеге, добавлялся фактор, что он не будет знать, где находится, куда бежать, – обычно в таких обстоятельствах люди предпочитают знакомое зло злу незнакомому.

Как бывает в таких ситуациях, она так долго планировала такой сценарий, в таких подробностях выстроила его в своей голове, что как будто уже его исполнила, и когда ночь подошла, она, даже и не особенно раздумывая над этим решением, направила машину к гостинице и провела Рокотана в номер, всего лишь держа его под прицелом револьвера, спрятанного в кармане куртки.

Гостиница стояла на краю городка, именовавшегося Роднички, это было белое двухэтажное здание с цилиндрической пристройкой, напоминавшей башню. В башне был третий номер, отличавшаяся от других: на первом этаже прихожая, на втором – кухня с санузлом, разделённые стеной из мутного стекла, и на третьем – спальня. В каждом этаже было не больше десяти квадратных метров площади.

Поднявшись по узкой винтовой лестнице в кухню, они стояли какое-то время, оглядывая крохотное помещение.

– Пойдём в душ вместе? – спросил Рокотан, подшучивая над намерением Серафины не выпускать его из виду, будто это была её совершенно необязательная блажь.

– Если тебе очень надо – иди.

– Да нет, ладно, не хочу доставлять тебе неудобств.

– Какие неудобства?

– Я люблю поплескаться, а тебе придётся просто сидеть рядом в это время.

– Чаю попью.

Он смотрел ей в глаза какое-то время с насмешливым выражением.

Разина умела спать с одним глазом открытым, удерживаясь на грани дремоты, – умение, которым она гордилась, но которое пришлось выработать в обстоятельствах, в какие не хотелось бы попасть снова. Это не было сном в полной мере, но всё же помогало сохранить когнитивные функции.

Перед тем как лечь в кровать, она приковала заложника за одну руку к изголовью кровати.

Сейчас, когда она несколько расслабилась, отчего-то острее стало чувствоваться то недомогание, что преследовало её весь день. Странная болезнь, сродни комариному писку – кажется, следует только перестать обращать внимание на это едва заметное неудобство, и отойдёшь ко сну, но сама попытка не обращать внимание возвращает то внимание, и с каждым витком волевого необращения внимания ничтожная гадость превращается в центр всей ночи. В один момент она поняла, что вряд ли смогла бы уснуть, если бы и попыталась.

Рокотан, казалось, тоже не спал, лёжа почти неподвижно, – Разина видела порой открытые глаза.

Уже глубокой ночью он едва уловимо зашевелился, и через пару секунд рука, бывшая прикованной к кровати, оказалась свободной. Заметив это, Серафина не пошевелилась, желая посмотреть, что будет дальше. Но Рокотан никак не использовал своё освобождение, только повернулся набок, лицом к стене.

Она бесшумно встала и спросила:

– Так тебе наручники не помеха…

Парень, вздрогнув, обернулся. Какие-то секунды он смотрел на Разину.

– Рука затекла, – объяснил он.

– Дай сюда заколку.

Снова он смотрел несколько секунд на неё. Затем достал из-за уха заколку, взятую из пепельницы в машине.

Серафина забрала её и приковала его снова, только теперь к боковой металлической части, так что рука оказывалась вытянута вдоль тела и на виду у Разиной.

Теперь парень лёг лицом к ней, как и она к нему.

Он долгое время разглядывал её. Через время тихо сказал:

– Ты спишь?

– Никогда, приятель.

– Ты веришь в судьбу?

– Только если судьба на моей стороне.

Рокотан повернул голову и стал смотреть в потолок.

– А я верю… даже если она не на моей стороне… Через сколько, по-твоему, мы приедем на Фабрику? Если по правде.

– Завтра.

Секунд через десять он проговорил:

– Завтра…

После этого он не разговаривал и, кажется, заснул.

Где-то ранним утром Разина всё же потеряла над собой контроль и провалилась в одно долгое сновидение – одно из тех ясных, осознанных и пространных путешествий сновидящего ума, которые со всей определённостью опровергают для сновидца неверность утверждения учёных, что всякий сон длится не более четырнадцати секунд.

Она видела там странную цивилизацию, существовавшую в густонаселённой долине, ограниченной непреодолимой стеной. Это была безумная цивилизация, пожиравшая сама себя. Она не бедствовала, еда произрастала свободно и была бесплатна для всех, но люди жрали друг друга, носили скелеты и конечности убитых в качестве украшений, а тем, у кого было таких украшений больше всех, завидовали – их убивали и растаскивали эту бижутерию на всех остальных, после чего, когда она наскучивала им, швыряли в канавы, уже переполненные гнилью, и шли искать новые украшения. Мертвецов, визжавших и брыкавшихся, перемалывали огромные машины на нижних уровнях. Разумные паразиты, попрошайки, маленькие и большеглазые, изворотливые, пробирались внутрь сердобольному, редкому христианину и жирели до размеров больших, чем носитель.

В этом сне Серафина, как это бывает, увидела целую одиссею – не то обо всей цивилизации, не то о каком-то одном гражданине её. Но потом она не вспомнила фабулы того путешествия. Она помнила только развязку: это было одновременно и естественным, последовательным выводом той истории, за которой она следила, и вместе с тем некоторой метаморфозой всего этого онейрического мира: долина, где существовала цивилизация, оказалась лужей стоячей воды, а сама цивилизация – микроорганизмами, грибками и бактериями, множащимися в той луже. Там был один персонаж, как бы главный герой – единственный с проблеском человечности. Серафина успела привязаться к нему, проникнуться сочувствием. В конце сна он всплыл на поверхность, чтобы вырваться из этого кошмарного сна, и был съеден водомеркой.

Разина проснулась с экзистенциальным ужасом в сердце, на долю секунды она оказалась крошечной перед чем-то огромным и кошмарным и не могла бы представить хоть одну причину, хоть крошечнейшую ценность, ещё блестящую в нескончаемой тьме, которая могла бы повлечь её хоть к единому шевелению пальцем.

С этим же ужасом она увидела, что Рокотан навис над ней. Рефлексом быстрейшим, чем мысль, она выхватила револьвер из-под одеяла, и только возникшее в последнее мгновенье сомнение оградило её от убийства.

Рука Рокотана всё ещё была прикована к кровати, и ему приходилось стоять чуть вприсядь, вытягивая шею, чтобы заглянуть в окно – для того он поднялся. Только теснота комнаты заставила его оказаться так близко к Разиной.

Успокоившись, она опустила оружие, не убирая его далеко, и спросила:

– Что такое?

Он кивком указал наружу. Густой ночной мрак там нарушался отблесками далёких блуждающих огней.

Их третий этаж позволял заглянуть через крыши ближайших одноэтажных домиков на улочку с узкой дорогой, освещённой в том месте только парой уличных фонарей.

Там собралось несколько десятков человек – в центре было с дюжину, остальные стояли поодаль. Кто-то светил ещё фонариком с телефонов, так что можно было разглядеть, что было предметом интереса.

У приземистого забора старого, видимо, заброшенного дома сидел человек в насквозь пропитанной кровью одежде. Он сидел на земле и, судя по всему, находился на границе обморока, хотя всё ещё в сознании.

Свет озарял его лишь порой и на малый срок, а люди вокруг не имели конкретных очертаний, было лишь ясно, что они издевались над мужчиной.

– Не могу понять, что они делают? – негромко спросила Разина.

Рокотан сказал:

– Это самосуд. Над скотоложцем. Месяца три назад нашли пару-тройку чёрных кошек, повешенных за хвосты на фонарных столбах. С тех пор они всё здесь как на тухлой воде живут.

Разина не сразу сочленила звук его слов со смыслом.

– Какая связь скотоложца с чёрными кошками?

– Им не нужна связь. Только повод…

– Ты-то откуда это знаешь?

Рокотан ответил коротко, как бы отмахиваясь:

– Был здесь недавно. Как спала?

– Как младенчик Христос в скотской кормушке.

– Приснилось что-нибудь?

– Только прекрасный сон о том, что ты заткнулся.

– Я спрашиваю потому, что спать уже вряд ли получится. Сделать тебе кофе?

Молчаливость избиения производила жуткое впечатление. Фигура судимого всё больше выделялась на фоне осуждающих – светлая рубашка почти полностью стала красной от крови, облепила тело, голова со слипшимися волосами походила на багровый ком мяса. Наверное, бо́льшая часть ран была поверхностной – хоть крови было много, мужчина теперь даже встал и попытался куда-то идти. Весь блестящий и красный, он походил на леденец с вишнёвым вкусом.

Кто-то ударил его доской, в которой, видимо, был гвоздь – та застряла в спине человека-леденца где-то в районе левой лопатки.

Как загнанная лошадь от удара хлыста, тот затрусил прочь. Направо с точки обзора Разиной улица обрывалась, там была граница и городка, и скудного света уличных фонарей. Туда направлялся леденец.

С неудовольствием Серафина пришла к мысли, что из-за этой казни им придётся уезжать теперь же. Неизвестно, почему деревенщины не побоялись так открыто устроить экзекуцию – которая, кажется, должна была закончиться убийством – быть может, они пребывали в убеждении, что всему миру на них так наплевать, что и полиция не глянет в их сторону. А всё же существовал шанс, что кто-то вызовет её, и тогда Серафине с Рокотаном пришлось бы давать свидетельские показания – это могло сильно усложнить поездку.

– Да, свари мне кофе, – сказала Серафина и открыла наручники.

Пока Рокотан готовил его, Разина, держа парня под дулом револьвера, подумала о том, какие ещё сюрпризы он в себе таит: выбрался из наручников просто потому, что, видите ли, рука затекла. При этом он не попытался сбежать, задушить Серафину во сне. Конечно, она могла бы свернуть в калач мужчину и вдвое больше его, а попытайся он убежать, она нагнала бы – об этом она нисколько не беспокоилась. Всё же она привыкла, что её недооценивают, и всегда готовилась давать отпор – неужели Рокотан здраво оценил свои шансы? Он прикидывался дураком, но в нём было то спокойствие, что можно было бы ожидать в человеке с холодным и здравым умом.

Быть может, это она недооценивает его? – не к тому ли был жест со снятием наручников: мол, я катаюсь с тобой, потому что меня это забавляет, как только станет скучно, я спрыгну с этого поезда, и ничего ты с этим не сделаешь. Здесь, в этой маленькой кухне – может быть, пожелай он, он одним движением сломал бы ей руку, сжимающую револьвер, свернул шею, допил свой кофе и пошёл в ближайший клуб. Двенадцать миллионов не дают за кого угодно.

Она убрала оружие под ремень брюк. Отчасти ей нравился этот этап работы – такой был почти что на любом деле – когда ещё не понимаешь вполне, с чем имеешь дело, когда приходится, своего рода, прислушиваться к ветру, обдумывать всякий намёк на истину, догадываться о том, что ожидает за очередным поворотом, готовиться к худшему и всякий раз ошибаться, но продолжать дело.

– Тебе бы пошла борода, – сказала Серафина, – отращиваешь?

Рокотан пожал плечами.

– Сама отрастает. У меня редко когда сходится так, что есть и досуг купить бритву, и место, где побриться. Обычно я скучаю на улице и дебоширю в гостиничных номерах.

–– Давно ты в бегах?

Он ответил не сразу, а когда ответил, тон его снова был серьёзным.

– Чуть больше трёх месяцев.

– А почему тебя ищут?

Он снова помедлил.

– Потому что пора возвращаться…

Рокотан подавился на середине фразы. Он ещё немо шевелил губами несколько секунд, но вслух лишь повторил:

– …пора возвращаться…

После этого он откровенно помрачнел. Он стоял спиной к Серафине, и она не видела его лица, но ей почему-то показалось, что что-то старческое сейчас появилось на нём.

– Мне дали только три месяца отпуска.

– Ты же сказал, что ты только три месяца, как сбежал. Три месяца назад меня попросили тебя найти.

– Но нашла-то ты сейчас.

Он разлил кофе по кружкам и, взяв по одной в каждую руку, повернулся к Серафине. Жуткая улыбка застыла на его лице.

Внезапно она щемяще, яростно пожалела, что убрала револьвер за пояс. Она была уверена в эту секунду, что, неизвестно как, неизвестно чем, но он убьёт её.

Но его взгляд лишь скользнул по ней и упёрся в пустоту за кухонным окном, улыбка сошла.

Серафина взяла свою кружку, едва не пролив кофе из-за вставших колом мышц.

– Пора уже выходить, – сказала она.

Разина совершила ошибку, когда решила выписаться из гостиницы у администратора. Она посчитала, что противоположное может вызвать подозрение в будущем, если полиция приедет, но это задержало их на решающие несколько минут, за которые человек-леденец успел обойти гостиницу.