Любовь колдуна

Соня покорно слушала все эти истории, и уже к годам пятнадцати знала их все наизусть. Сама Соня не была так хороша, как ее мать. Не было у ней тех ярких голубых глаз, того точеного профиля, что были у ее матери. Да и вообще, Соня как-то не была особенно похожа ни на свою мать, ни на своего отца. Она всегда чувствовала себя так, будто принадлежит клану Горбуновых больше, чем своим родителям. Может быть, это было из-за бесконечных рассказов мамы об этом семействе, или может быть, потому, что Соня много времени проводила у дедушки с бабушкой, а бабушка и была той самой последней, одиннадцатой дочерью в семействе Горбуновых… Или всему виной был старый семейный альбом.

В старом семейном альбоме были лица детей семьи Горбуновых, и многие из детей этого семейства были так похожи на Соню, будто они и были ее родными сестрами и братьями. Это же подтверждала мамина кузина, которая вдруг узнавала в Сонечке черты своей мамы, Веры Горбуновой, той, что погибла во время войны. Соня воспринимала свою принадлежность к истории бумажных королей как данность, и мало кому рассказывала о себе. Слишком тяжела и печальна была история семьи, больше ста лет занимавшейся книгопечатанием и производством бумаги… И Соня чувствовала себя так, будто является каким-то ископаемым существом среди тех, кто с трудом мог вспомнить имена своих прабабушек и прадедушек. Соня знала, что подобные ей уже давно сгинули, погибли в революцию и в годы террора, или же давно уехали за границу и жили там, с ужасом вспоминая о своем побеге от большевиков… Да. Таких, как Соня, было мало. И, может быть, именно поэтому Соня чувствовала себя так странно среди нормальных подростков своего возраста. Она просто не принадлежала к этому поколению так, как она принадлежала Горбуновым. Эту свою принадлежность к вражескому, белогвардейскому, буржуйскому прошлому надо было скрывать. Все вокруг Сони почему-то думали, что это было прекрасно, когда заводы и фабрики перешли из рук своих законных владельцев в руки рабочих и крестьян. И только одна Соня знала, как это было ужасно, на самом деле, когда руководство их фабрикой было доверено слесарю, и фабрика под руководством этого слесаря чуть не обанкротилась в первые же пять лет, так что потом братьям Горбуновым приходилось возвращаться на фабрику и обучать неграмотного слесаря, как быть хорошим инженером-химиком.

В общем, Соня знала слишком много разной информации, которая была тяжела для ее подросткового возраста. И может быть, поэтому она чувствовала этот барьер, эту стену. Стену между собой и окружавшими ее тинейджерами конца девяностых. Их бабушки и дедушки приехали из деревень, они не принадлежали к тому буржуйскому сословию, частью которого была Соня.

Глава 7

Соня давно заметила их. Она заметила их еще в самом начале урока математики, и теперь сидела, мало внимания обращая на математический анализ, но зато краем своего глаза производя самый неприкрытый шпионаж за соседями по классу. Это были двое самых, самых симпатичных парней, каких Сонечка когда-либо видела. И вот, теперь Соня сидела на матеше, и у нее буквально разбегались глаза. Один из парней был блондин, а другой - брюнет. Соня, своими глазами молодой художницы, привыкшей рисовать портреты, сразу поняла, что они оба могли бы быть натурщиками. Даже одного такого красавца нечасто удается встретить, а тут сразу два! Соня была в художественном восторге и тайком бросала взоры то на одного молодого человека, то на другого…

Оба красавчика флиртовали с какой-то девочкой в соседнем ряду, и Соня сразу поняла, что она сама этой девочке отнюдь не соперница. Девчонка была просто красавица, и почти без макияжа. Черты ее лица, острые скулы, лучистые глаза, натуральные светло-русые волосы так понравились Соне, что ей захотелось сделать набросок, нарисовать эту необыкновенную девчонку-русалку на последней странице своей тетрадки по матеше. Соня часто так делала: когда урок был скучен, она открывала последнюю страницу своей тетрадки и начинала рисовать портреты разных необыкновенных красоток: сирен, русалок, наяд и фей. Но обычно, Соне приходилось делать наброски для портретов без натурщицы или натурщика, а просто сообразно собственным фантазиям. Но тут, на уроке математики, ей вдруг необычайно повезло. Она увидела подходящие лица для своих портретов, и таких лиц было сразу три! Одна девушка-русалка и два молодых греческих полубога. Соня была в восторге, и продолжала разглядывать своих новых знакомых студентов, уже понимая, что они на зря оказались в одном классе, и что она и в будущем сможет разглядывать эти интересные, понравившиеся ей лица, и потом рисовать, рисовать, рисовать…

В своей художественной школе, Соня была троечницей. Ей не давались портреты, поначалу, но Соня была упорна, трудолюбива, и постепенно портреты стали удаваться ей также хорошо, как удавались ей натюрморты: акварели или графика. Один из мальчиков, голубоглазый брюнет, вдруг рассмеялся, и Соня забыла об осторожности, посмотрела на него в упор. Молодой греческий полубог улыбался, так что и Соня улыбнулась ему тоже, не смогла сдержать улыбку при виде этого смеющегося, прекрасного лица. И тут вдруг произошло незапланированное. Красавчик-брюнет совершенно внезапно бросил флиртовать со своей соседкой-русалкой и подсел к Соне. Соня сидела одна, так что тот, кого она планировала рисовать, теперь уже сидел рядом с ней за партой и улыбался не своей русалке, а ей, обычной среднестатистической Соньке, которая никогда не была русалкой, даже и в своем воображении. Соня просто обалдела. Офигела. Офонарела. Если не сказать больше.

Она почувствовала себя так, будто она была той самой художницей, к которой с небес вдруг спустился бог Аполлон, и, подмигнув, предложил ей: «Сонечка! В жизни есть вещи, поинтереснее акварелей, натюрмортов, бутафорских яблок и груш… хватит уже рисовать светотени, займемся делом, Сонечка!»

И вот теперь Соня сидела на матеше рядом с тем самым красавчиком, который ей так понравился… и самое ужасное, что Соня понятия не имела, что бы такое ему сказать… Соня уже понимала, что нельзя сказать ему: «Молодой человек, сядьте там, где вы сидели раньше… с такой близкой дистанции мне совершенно неудобно вас разглядывать, и я могу неправильно изобразить контур вашего греческого носа, и для меня это будет трагедия, и мне опять влепят трояк за портреты!»

Нет. Сказать так, это было бы как-то грубо и пошло. Ну, ведь нельзя послать подальше бога любви Аполлона, кто вдруг решил снизойти до одной начинающей художницы Сонечки Чеботаревой? Нет, посылать Аполлона обратно, к его русалке, было нельзя. Тогда вставал другой насущный вопрос: что он, этот полугреческий полубог, хотел от Сонечки? И подходящий ли сейчас был момент, чтобы договориться с ним о том, чтобы он ей немножко попозировал? В общем, вопросов к греческому полубогу было много, но все они были какие-то немного… неприличные. От всех этих мыслей Сонечке стало жарко, и она расстегнула свою красную куртку. Полубог посмотрел на Сонечкин новый свитер из «Детского Мира» и чуть не упал в обморок. Он побледнел, потом покраснел и глаза его расширились. Вот так, с расширенными глазами и изумленным выражением на лице, он еще больше понравился Сонечке. Она потянула ворот своего свитера чуть ниже, Аполлон закачался на стуле и чуть не лишился чувств. Чтобы немного подбодрить застенчивого Аполлона, полугреческого полубога, Сонечка сняла свою красную курточку и шепнула полубога на ухо:

-Я - Соня, а вас как звать?

-Сергей… - представился полугреческий полубог, и вид у него был такой, будто он сейчас упадет в обморок. Он смотрел на Сонечкин свитер с ажурной вязкой с таким восторгом, что Сонечка даже немного приревновала Сергея к своему новому свитеру.

Глава 8

У Сергея Ястржембского была тайна. Страстное влечение, мучившее его уже года три, или даже три с половиной. Этой тайной Сергея были длинноволосые темноглазые брюнетки. Иногда Сергею казалось, что он влюблен в них всех, оптом. Когда поблизости от Сергея возникала одна из таких, Сергей Ястржембский просто терял голову. Он начинал смотреть на предмет своей страсти неотрывно, он заигрывал неумело и неловко, в основном так, что длинноволосые брюнетки просто разбегались от него, опасаясь за свою жизнь и сохранность. Но даже то, что брюнетки разбегались, не останавливало Сережу. Он все равно продолжал стремиться к своим брюнеткам, будто они были сделаны из золота.

Конечно, у мамы Сергея были свои стандарты. Она не хотела для своего любимого сынули абы какую длинноволосую брюнетку. По мнению Сережиной мамы, Лоры Михайловны, брюнетка должна была быть дочерью состоятельных родителей. Гуляя с Сергеем по подмосковному поселку Кратово, Лора Михайловна часто говорила Сергею: «Вот, Серый, посмотри, как люди живут…» Она говорила так, имея в виду приозерные старые дачи с высокими соснами на участках. Там, на тенистых участках, засыпанных сосновыми иголками, могли резвиться только избранные: красивые дети там играли в бадминтон, их красивые мамочки сидели в шезлонгах под сенью сосен и читали журнал «Семья и Школа» или «Здоровье», их красивые бабушки собирали с красивых грядок прекрасную спелую клубнику, красивые отцы семейства вечером красиво приходили с работы и тогда все красивое семейство садилось пить чай за круглым столом, на красивой веранде, а красивые сосны красиво шумели у них над головой, и все вокруг было или казалось таким красивым, что было непонятно даже, откуда в этом красивом мире могли браться коммунальные квартиры, ссоры и кухонные скандалы с соседями, пьяные драки у пивного отдела, подвыпившие мужья, совершенно некрасиво лупцующие своих некрасивых жен после получки…