Цодвили

Торн Котрос

Цодвили

Дисклеймер

Данная книга является художественным произведением и её автор не одобряет, не оправдывает и не поощряет взгляды, которые так или иначе отражены в этой книге, и действия, которые так или иначе описаны в ней. Все имена, персонажи и события в данном художественном произведении вымышлены. Любое совпадение с существующими людьми, брендами, организациями, зданиями, транспортными средствами, продуктами и объектами случайно, если не указано иное. Автор не имеет умысла оскорбить чьи-либо чувства или подорвать репутацию. Автор категорически осуждвет все формы насилия. Сомнительные убеждения и мысли персонажей не совпадают с мыслями и убеждениями автора. Автор не несёт дискурсивной и иной ответственности за поведение персонажей, их эстетические вкусы, сексуальные пристрастия, вредные привычки и иное деструктивное поведение. Внимание! Автор категорически осуждает употребление табачной продукции и алкоголя и не призывает к их употреблению. Курение и алкоголь наносят непоправимый вред здоровью. Берегите себя и окружающих!

31 декабря. Четыре часа до Нового года. 1984 год.

«Детство кончается, когда ты понимаешь, что взрослые не придут.»

Уильям Голдинг. Повелитель мух (1954)

Хвоя и мандарины. Искусственный уют, выстроенный по всем канонам, как декорация, но почти убедительный. Почти. Потому что в этот самый час, когда кто-то там, наверху, правил вселенский бал больших надежд, когда все жаждут старта с чистого листа, сама ткань времени дала трещину. Миллиметровую, но фатальную. Миллиарды сокровенных желаний так и остались несбывшимися. Нет гармонии, есть лишь царапина на глянце “вчера”, обнажающая сырую подкладку “завтра”. Взгляните на эти силуэты в ярких квадратах окон. Застывшие, будто манекены. На одинокую тень в переулке, растворяющуюся в нигде. На эту странную паузу, синхронно наступающую в гуле веселья на улице. Они все чувствуют это! Все в курсе сделки, которую за них заключили. Город готовился. Смех звенел на морозе хрустальными осколками, отталкивающе резкими. Спотыкаясь о собственные ноги, люди выкрикивали в сизую тьму, кто тост, а кто ругательство. Слова теряли смысл, превращаясь просто в звуки, фон апокалипсиса, который почему-то казался очень весёлым. Где-то рядом, на площади, с сухим треском взрывались хлопушки. Готовились не только к игристому, оливье и новогоднему фильму. Готовилось рождение. Рождение того, кто уже пришёл в этот мир, но ещё не осознал, кто он. Не принял своей судьбы и не погрузился в туман равнодушия. Небо, полное дыма и вспышек, уже знало. В нём оставшиеся четыре часа до Нового года. И всё могло случиться. А могло ли? Для кого?

Стоило чуть повернуться, и старые пружины под тонким матрасом издавали протяжный, жалобный звук, будто живое существо, которое нечаянно потревожили. Поэтому мальчик лежал неподвижно, свернувшись калачиком, как котёнок, под серым, колючим шерстяным одеялом и смотрел в окно. Большая комната, которую называли “покоем”, в это время походила на пещеру. Длинная, с высокими потолками, она тонула во тьме, нарушаемой только бледным отблеском снега за стеклом. Ряды одинаковых металлических кроватей тянулись вглубь, и в каждой из них – тёмный комок, чьё-то неровное или сопящее дыхание. Все спали. Все, кроме него. Огромные снежинки неспешно парили в лучах света, как балерины на невидимой сцене. Они кружились, танцевали, и ребёнок следил за одной-единственной, пока та не исчезала в черноте.

– Как мама! – восхищённо прошептал малыш.

А потом – бах! – где-то вдали, за забором, небо вдруг разрывалось зелёным огнём. Вспышка была такой яркой, что на секунду отбрасывала на стены искривлённые тени от спинок кроватей, длинные, похожие на решётки. Красная паутина, синие слёзы. Салюты. Мальчик не загадывал желаний. Он наблюдал. В этой тишине, в промежутке между вспышкой и отзвуком выстрела жило самое важное. Здесь, в этой пустоте, могла появиться Она. Не призрак. Что-то более реальное, живое. Тёплое. Внимательное. Знающее его по имени. Прошлое, которое он начал забывать. Мама. Добрые голубые глаза. Тёплые, как свет от печки, в которую можно смотреть, не щурясь. И запах. Не казённый, а её запах. Что-то сладковатое. Печенье, духи? Нет, проще. Просто тепло кожи, смешанное с запахом дома, которого больше нет.

– Давид. Татоша…

Этот шёпот! Так мама проверяла, спит ли он, свернувшись в своей маленькой комнате под толстым, уютным одеялом. Ласковый грудной голос. Вибрация, которая проходила сквозь детскую память, когда мама прижимала его к себе. Не набор звуков, а ощущение, цельное и живое, как удар сердца. Мальчик подскочил на кровати, и пружины взвыли жалобным воем. Он замер, весь превратившись в слух, в ожидание. Сердце колотилось в горле, готовое выпрыгнуть и побежать на этот зов. Через секунду Давид понял, что ему опять показалось. И тогда слёзы. Они появились не сразу, не с рыданиями, которые могут услышать и за которые можно получить подзатыльник от надрызгавшейся дешёвым пивом нянечки. Беззвучные, обжигающие кожу на щеках, замерзающие на подушке. Они текли с такой силой, что перехватило дыхание. Мальчик не всхлипывал, он просто лежал, и из него, как из разбитого сосуда, вытекала вся боль, всё бессилие шестилетнего человека, познавшего страшную горечь утраты. Давид упал лицом в подушку и постепенно стал проваливаться то ли в сон, то ли в забытие. Сон накатывал, как дымка, погружая в ледяную, вязкую трясину. В одно мгновение он перестал быть безымянным ребёнком в детдомовской кровати и стал Давидом Рамишвили на заднем сиденье отцовской “Волги”. Он не слышал звуков. Или память стёрла их. Осталась лишь пульсация, шум двигателя, передающийся через сиденье в мышцы, и яростная, ядовитая энергия спора, которую не разобрать. Папа сидел за рулём: пальцы впивались в кожаную оплётку руля. Мама рядом, с искажённым гримасой ярости лицом, которое Давид никогда не видел раньше. Губы молодой женщины шевелились в беззвучных криках. Жесты резкие, рубящие. Слов не слышно, но ненависть висела в салоне густым облаком, едким и удушливым. Она размахнулась. Рука, обычно так нежно поправлявшая сыну волосы, мелькнула в воздухе и со всей силы обрушилась на плечо мужа. Мужчина увернулся, отвёл второй удар и, оторвав взгляд от дороги, замахнулся в ответ. Локоть врезался в крышу со стуком, который Давид скорее почувствовал, чем услышал. И в этот момент крутой поворот. Мир за окном замелькал, горная стена сменилась на пропасть с редкими соснами. Машину повело вбок, шины взвыли в беззвучном визге. Папа, стиснув зубы, вывернул руль, и “Волга” чудом снова сцепилась с асфальтом. Родители повернулись друг к другу. Лица, наполненные слепой злобой, были так близко. Давид хотел крикнуть, чтобы они остановились, посмотрели на дорогу, но горло будто сжало тисками ужаса. За поворотом, заполняя всё лобовое стекло, вырастала серая стена. Прицеп лесовоза. Огромные сосновые стволы, скреплённые цепями, как копья гигантской катапульты. Срубленные деревья неслись им навстречу с неотвратимостью снаряда. Расстояние сокращалось так быстро.

– Папа! Смотри! – закричал мальчик, но было уже слишком поздно.

Яркий сноп искр, высекаемых металлом о металл. И сразу за ним – грохот. Вселенский, разрывающий слух, заполняющий всё существо. Скрежет сминающегося в гармошку железа, лязг цепей, громкий треск ломающейся древесины. Стекло посыпалось мелкой пылью, холодный ветер ворвался в салон, неся с собой запах топлива, жжёной резины и сосновой смолы. Он сам не понял, как очутился на середине дороги. Руки в крови и глубоких порезах, сильно болел затылок. Мальчик с трудом поднялся. Он сделал пару шагов к искорёженному автомобилю отца, и тут взрыв. А потом…

Ничего. Тишина, как вата в ушах. Ни боли, ни криков. Только эта беспросветная тишина. И темнота, пришедшая ей на смену. Давид проснулся. Не вздрогнув, а вынырнув из трясины, жадно вдыхая воздух. Он лежал на спине, уставившись в потолок, по которому ещё плясали отблески далёких салютов. По щекам текли холодные слёзы, но это уже инерция, механическая память тела. Пустота, вымораживающая душу. Он не просто вспомнил аварию. Он пережил её снова. До последнего беззвучного крика, до последнего треска. Ребёнок осторожно встал с кровати, надел штаны и тапочки и пошёл к коридору, на тусклый свет в щели приоткрытой двери. Он открыл её, стараясь не издавать звуков. Еле слышный скрип. Вот она, маленькая, узкая свобода: коридор третьего этажа. Давид пошёл, куда глаза глядят. Свернул к душевым и туалету. На подоконнике сидел молодой паренёк лет шестнадцати. Мальчик узнал его. Кирилл Суханов.

– Эй, шкет, ты чего здесь делаешь? – вздрогнув, спросил парень, спрыгивая на пол.

– Сон. Плохой, – ответил ребёнок, потирая заплаканные глаза.

Кирилл присел на корточки и взял Давида за плечи. Парень тяжело вздохнул и спросил:

– Про родителей?

Мальчик закивал и снова заплакал. Кирилл обнял ребёнка, затем поднял и усадил на подоконник.

– Прости, малой. Тебе придётся к этому привыкнуть. Я тоже сначала всё ждал. А потом перестал. Не потому, что забыл, а потому, что их нет, а мне как-то жить надо. Держись, я рядом, если что. Есть хочешь?

Давид кивнул. Старший товарищ достал из маленького спортивного рюкзака прозрачный пакет с двумя бутербродами. Один протянул мальчику, в другой вцепился сам. Они ели, молча глядя в одну точку. Затем Кирилл снова заговорил:

– Я собираюсь прогуляться. Хочешь со мной? Ёлку посмотрим, пирожков натырим для ребят и вернёмся.

– Хочу. Но у меня курточки нет. Её Алка забрала зашить и не вернула, – ответил малыш.

– Алка напилась. Спит в своей каморке. Ладно, жди здесь, я сейчас вернусь, – велел Кирилл и быстро, но бесшумно пошёл за угол.

Давид сел на пол и прижался к тёплой батарее отопления. Бутерброд и поддержка Кирилла немного успокоили тревогу ребёнка. Глаза начали сами собой закрываться, тело становилось ватным. Мальчик уснул.

Два десятилетия спустя. Гаити. Порт-о-Пренс.

Будь быстр, как ветер; тих, как лес