Трость Тереща: Мёртвые подписи

Сергей ГПТович

Трость Тереща: Мёртвые подписи

Глава первая. Трость, портреты и подполковник

Терещ всегда узнавал людей по тому, как они держат голову, а не по словам. Это не было мистикой и уж точно не даром – скорее профессиональной деформацией, как у сапожника, который смотрит не на лицо, а на ботинки. Серёга рисовал тех, кого больше не позовёшь по имени, и потому привык к тишине в помещениях, где слова звучат лишними.

Утро в мастерской при ритуальном салоне начиналось одинаково: запах дешёвого кофе, гул холодильника, где хранились букеты «на случай срочного заказа», и приглушённые голоса за дверью – такие, какими разговаривают люди, когда боятся потревожить не покойника, а собственную совесть.

Серёга сидел у окна, положив трость на колени, как строгую линейку. Трость появилась после ДТП – сначала как обида на тело, потом как предмет, который дисциплинирует пространство. С ней он ходил медленнее, но видел больше. Когда ты вынужден считать шаги, ты автоматически начинаешь считать и прочие детали: кто как ставит стопу, кто как тянет время перед подписью, кто прячет взгляд в складку шторы.

– Серёг, ты опять в позе «грустный художник на подоконнике»? – в дверном проёме вырос директор салона Глеб Аркадьевич, которого в коллективе полушёпотом прозвали Панихидой. Не потому, что он был злодей, а потому, что любил торжественную интонацию даже когда просил заменить картридж в принтере.

Панихида держал папку как священник кадило: чуть выше груди, так, чтобы всем было видно важность момента.

– Работа есть, – сказал он. – Срочная. И… особенная.

Серёга перевёл взгляд на папку и не спросил «что случилось». В его сфере это звучало бы нелепо. В его сфере случалось одно и то же, просто по-разному.

– Особенная – это когда вы хотите скидку? – спокойно уточнил он.

– Особенная – это когда клиент нервный, – поправил Панихида и добавил, будто оправдываясь: – И платежеспособный.

Серёга взял папку. Внутри лежала распечатка фотографии, паспортные данные, пара бумажек с печатями. Всё привычное. Только фотография была… слишком аккуратная. Лицо на ней казалось правильным, как иллюстрация в учебнике: симметричные черты, неестественно ровный свет, почти студийный. Такие снимки часто приносили, когда человек не любил фотографироваться и семья выбирала «самое приличное». Но здесь было не это. Здесь было ощущение, будто лицо собрано из нескольких лиц – чуть-чуть.

Серёга не доверял ощущениям, но уважал их как сигнал тревоги.

– Срок? – спросил он.

– Сегодня к вечеру, – сказал Панихида. – И чтоб… достойно. Понимаешь?

Серёга кивнул. Он понимал. У всех «достойно» означало своё. Для кого-то – золотую рамку. Для кого-то – чтобы глаза были «как живые». Для кого-то – чтобы ни одна морщинка не напомнила, что жизнь всё-таки случалась.

Панихида уже ушёл, а Серёга всё смотрел на фотографию. Потом аккуратно, почти нежно, коснулся тростью пола и поднялся. Трость тихо щёлкнула – звук, который он слышал, когда собирался с мыслями.

В этот момент в мастерскую ворвался воздух с улицы и голос, который не умел шептать даже из вежливости.

– Терещ! Ты живой? – раздалось в коридоре, и через секунду в дверях появился Петька.

Петьку «Пекой» прозвали не за характер, хотя характер у него был горячий, а за фамильную привычку говорить так, будто каждое слово должно дойти до адресата через радиопомехи. Высокий, плечистый, в куртке, которая сидела на нём как форма даже без погон, он занимал пространство так, как будто пространство заранее было в его подчинении.

– Я тут, – сказал Серёга. – А ты чего орёшь? Тут вообще-то люди… в процессе.

Пека оглядел мастерскую, портреты на стенах, карандаши, ластики, чашку с засохшей кистью – и на секунду сбавил громкость.

– Извини. Профессиональная деформация, – сказал он и тут же, не моргнув, уточнил: – Ты чего трубку не берёшь?

– Я рисую, – Серёга показал на папку. – У меня работа.

– У тебя всегда работа, – Пека подошёл ближе, посмотрел на трость и, как всякий друг, сделал вид, что не смотрит. – Как нога?

– Нога как нога. На месте.

– Это ответ художника, – заметил Пека. – У военных всё проще: годен – не годен.

Серёга усмехнулся.

– Вот потому ты и подполковник, а я – человек с карандашом.

– Не «человек с карандашом», а специалист по визуальной идентификации, – серьёзно сказал Пека, будто заполнял анкету. – И я к тебе по делу.

– По какому?

Пека замялся на полсекунды. У него это выглядело как у танка: танк не умеет сомневаться, но иногда выбирает, какой стеной ехать.

– Ты Наташку давно видел?

Серёга поставил папку на стол.

– Сестру? Вчера. Она вечно в театре.

– Вот именно, – Пека поднял палец, как на построении. – В театре. А в театре – люди странные.

– Петь, ты сейчас обидишь половину города, – Серёга кивнул на свои кисти. – Мы с тобой вообще-то тоже не в шахматы зарабатываем.

– Я не про творчество, – Пека понизил голос, хотя и это у него звучало как «сообщение по громкой связи». – Мне нужна помощь. Наташка прислала сообщение… и потом перестала отвечать.

Серёга напрягся. Внутри всё стало чётким, как линия после хорошей заточки карандаша.

– Что за сообщение?

Пека достал телефон и показал экран. Там было коротко: «Если будут спрашивать – я ничего не видела. И не смейте приходить в театр. Особенно ты».

– «Особенно ты», – повторил Серёга и посмотрел на Пеку. – Это кому?

– Мне, – сухо сказал Пека. – Видимо, она считает, что я приду и устрою там учения.

– Ты бы устроил, – признал Серёга.

– Естественно, – ответил Пека, как будто это не упрёк, а характеристика. – Поэтому мы пойдём нормально. С тобой.

– Почему со мной?

– Потому что ты умеешь заходить тихо, – Пека оглядел Серёгу с ног до головы. – И потому что, когда ты смотришь, ты видишь. А я… я чаще проверяю, чем смотрю.

Серёга хотел ответить резко, но поймал себя на том, что другу, возможно, впервые трудно. Пека не просил – он ставил задачу. И всё равно это было просьбой.

– Ладно, – сказал Серёга. – После работы.

– После какой работы? – Пека ткнул пальцем в папку.

Серёга открыл папку и показал фото.

Пека посмотрел и нахмурился.

– Что не так? Обычный мужик.

– Не совсем, – Серёга провёл пальцем по краю распечатки, не касаясь лица – привычка, как у врача не трогать лишнее. – Смотри. Свет справа. Тень должна быть здесь. А она – вот. И ухо… ухо будто от другого человека. Видишь?

Пека посмотрел ещё раз и, к удивлению Серёги, не отмахнулся.

– Вижу, – сказал он. – Или мне уже кажется, потому что ты так сказал.

– Вот именно, – тихо ответил Серёга. – Мне тоже может казаться. Но обычно, когда кажется – потом оказывается, что не просто так.

Дверь в мастерскую снова открылась, и на пороге появилась Наташка.

Серёга всегда смеялся, что Наташка – единственный человек, который может выглядеть одновременно уставшей и победившей. Она была невысокая, крепкая, с энергией человека, который способен тащить на себе декорации и чужие нервы. В театре её звали по прозвищу – Толстяченок – и она носила его как медаль: не оправдывалась, не смущалась, просто жила в нём, как в удобной куртке.

– О, оба тут, – сказала Наташка и замерла, увидев Пеку. – А я же писала…

– Писала, – перебил Пека. – И потом исчезла. Объясняй.

Наташка закатила глаза – так закатывают глаза люди, у которых нет времени на чужую тревогу, потому что их тревога уже расписана по минутам.

– Я не исчезала. Я работала. У нас репетиция, премьера, режиссёр в истерике и реквизит в бегах.

– Какой реквизит? – спросил Серёга.

Наташка подошла ближе и понизила голос, что у неё означало «сейчас будет что-то серьёзное».

– У нас пропали печати, – сказала она. – Старые. Такие… «для антуража». И папки. И ещё – грим. Не обычный, а спец. Я думала, это кто-то из наших чудит. Но сегодня в курилке слышала разговор: «Там всё готово, лицо сделаем, документы подгонят». И фамилию… фамилию назвали.

Серёга медленно поднял папку с заказом.

– Какую фамилию?

Наташка посмотрела на фото и вдруг побледнела – совсем чуть-чуть, но Серёга заметил. Он всегда замечал такие изменения: как художник замечает, что кожа на свету становится не белой, а зелёной.

– Вот эту, – сказала Наташка и ткнула пальцем в строку с данными. – Я слышала её. И ещё услышала: «Портрет уже заказан».

В мастерской стало так тихо, что Серёга услышал, как где-то в коридоре щёлкнула пряжка на чьей-то сумке. Он посмотрел на фотографию снова – и впервые поймал не «странность», а ясную мысль: если портрет заказан заранее, значит, кто-то слишком уверен в финале.

Пека выпрямился, как будто получил команду.

– Наташ, – сказал он уже другим голосом, спокойным и опасным. – Сейчас ты поедешь домой.

– Я не поеду, у меня—

– Поедешь, – отрезал Пека. – Терещ, закрывай мастерскую. И звони Юльке.

– Зачем Юльке? – спросил Серёга, хотя уже знал ответ.

Пека посмотрел на него и впервые за утро не пошутил.

– Потому что, если это инсценировка, – сказал он, – нам понадобятся не только глаза и бумажки. Нам понадобятся люди. И головы.

Серёга сжал трость так, что пальцы побелели. Потом отпустил – не потому что успокоился, а потому что понял: сегодня он будет рисовать не портрет. Сегодня ему придётся рисовать картину целиком, со всеми тенями, которые кто-то расставил заранее.

И почему-то именно в этот момент фотография на столе показалась ему ещё более неправильной – словно улыбка на ней была чуть слишком живой для человека, которого уже «нет».

Глава вторая. Театр, где правду репетируют

Юлька взяла трубку не сразу – у неё был редкий талант отвечать на звонки так, будто она в этот момент спасает мир, и разговор с тобой можно встроить в расписание только между «спасти» и «не дать развалиться».

– Серёж, я на работе, – сказала она вместо приветствия. – Если это «мне скучно», то я тебя люблю, но у меня сейчас пятый «мне скучно» за день.

– Это не «мне скучно», – ответил Серёга и почувствовал, как Пека за его спиной одобрительно кивнул, хотя по телефону этого не было видно. – Это «Наташка прислала странное сообщение и теперь влезла в какую-то историю с печатями и гримом».

Пауза у Юльки была короткая, но содержательная – в ней обычно помещалась оценка рисков, моральная ответственность и ещё чуть-чуть раздражения к людям, которые не умеют жить тихо.

– Где вы? – спросила она.

– В мастерской. Наташа здесь. Пека тоже.

– Отлично, – сухо сказала Юлька. – То есть плохо, но понятно. Сейчас сделайте три вещи: первое – Наташу домой. Второе – никому ничего не писать в мессенджерах. Третье – не изображать из себя героев.

Серёга посмотрел на Пеку. Пека стоял с таким лицом, будто третье требование было оскорблением его воинского звания.

– Юль, – аккуратно сказал Серёга, – мы и не собираемся. Мы собираемся… разобраться.

– Серёж, – сказала Юлька уже мягче, – «разобраться» – это слово, которое люди произносят перед тем, как начать делать глупости. Я приеду. Куда?

Серёга назвал адрес, и Юлька, не прощаясь, отключилась. У неё это означало не грубость, а экономию воздуха.

Пека тем временем уже держал Наташку за локоть – не грубо, а так, как берут человека, который вот-вот снова побежит в пожар, потому что «там же люди».

– Я сама дойду, – буркнула Наташка.

– Ты сама дойдёшь ровно до ближайшей идеи, – сказал Пека. – А идеи у тебя, как я понял, без тормозов.

– Тормоза у меня есть, – Наташка кивнула на трость Серёги. – Вон.

Серёга кашлянул, чтобы не рассмеяться. Он любил Наташку за то, что она умела шутить даже там, где большинству хотелось либо плакать, либо ругаться.

– Наташ, – сказал он, – без обид. Домой действительно лучше.

– Я дома не могу, – сказала она неожиданно серьёзно. – У меня там… пусто. Я в театре живу. Там хотя бы шумно.

Пека нахмурился, но не стал давить. В нём вообще было больше такта, чем казалось на первый взгляд: просто такт у него включался, когда он видел, что человек и так на грани.

– Тогда так, – сказал он. – Поедешь не «домой», а «в безопасное место». К Юльке. Там шумно по-другому: у неё школьные истории на магнитиках.

– Юлька меня убьёт, – вздохнула Наташка.

– Юлька тебя не убьёт, – сказал Серёга. – Она психолог. Она тебя сначала разберёт на части, потом соберёт обратно и выдаст инструкцию.

Наташка фыркнула, но сопротивляться перестала. Пека вывел её из мастерской так, будто сопровождал важный груз, который нельзя трясти.

Серёга остался один. Он закрыл дверь на щеколду – привычным движением, как закрывают холст, когда не хотят, чтобы кто-то случайно увидел недорисованное. Потом снова раскрыл папку с заказом и положил фотографию под лампу.

В свете настольной лампы лицо стало ещё более «правильным» – и оттого ещё более чужим. В ритуальной фотографии часто пытались победить смерть ретушью, но здесь будто пытались победить реальность сборкой: чтобы ни одна случайность не выдала человека.

Серёга достал карандаш и чистый лист – не для портрета. Для схемы. Он не любил схемы, но схемы любил Пека, а ещё схемы иногда спасали от паники. Он написал сверху: «Фамилия, театр, печати, грим». И остановился, потому что не знал, что дальше.

Трость стояла рядом, прислонённая к столу. Серёга поймал себя на том, что слушает – как будто трость может что-то подсказать. Глупо, конечно. Но после ДТП он часто слушал предметы: пол, ступеньку, поручень. Мир перестал быть абстракцией и стал набором поверхностей, которые либо держат, либо подводят.

Щёлкнул замок входной двери. Серёга насторожился. Шаги были лёгкими – не Пека, не Наташка, не Панихида.

В мастерскую вошла Лида Чепурная – оперуполномоченная, с которой Серёга сталкивался пару раз. Она была из тех людей, кто носит усталость как форму: без лишних жалоб, но с заметной привычкой к чужим проблемам. На ней не было «полицейского пафоса» – только внимательные глаза и блокнот, который всегда почему-то выглядел чище, чем должен.

– Здравствуй, Терещ, – сказала она.

– Здравствуйте, – Серёга автоматически встал. – Вы… по какому поводу?

– По разному, – Лида посмотрела на папку. – И по вашему тоже. Я к вам ненадолго. Мне сказали, у вас тут… странный заказ.

Серёга почувствовал, как у него внутри поднимается раздражение – не на неё, а на то, что мир слишком быстро стал тесным. Он не любил, когда кто-то приходил в мастерскую с «официальной» интонацией. Мастерская была его тихим углом, где он мог думать без чужого давления.

– Кто сказал? – спросил он.

– У нас город маленький, – ответила Лида. – В маленьких городах информация распространяется так: сначала шёпотом, потом громко, потом уже поздно.

Серёга не улыбнулся, но оценил точность. Он показал на стул.

– Садитесь.

Лида села, но так, что в любой момент могла встать – привычка людей, которые слишком часто встают по чужому «надо».

– Терещ, – сказала она, – вы человек наблюдательный. И, насколько я знаю, не склонны к фантазиям.

– Смотря какие фантазии, – сухо ответил Серёга. – Я художник, мне положено.

– Художники фантазируют на холсте, – Лида кивнула на папку. – А в заявлениях обычно не фантазируют. Я не официально. Пока.

Серёга понял: она пришла не потому, что ей скучно, а потому что она уже где-то почувствовала неприятный запах. Не буквальный, а тот, который чувствуют люди с опытом: когда вроде всё законно, но слишком гладко.

– Что вы хотите? – спросил он.

– Посмотреть, – сказала Лида. – И услышать, что вам показалось странным.

Серёга помолчал. Он очень не любил слова «показалось». Они превращали наблюдение в каприз. Но в детективной жизни всё всегда начиналось с «показалось», иначе никто бы не заметил трещины.

Он придвинул фотографию ближе.

– Свет, – сказал он. – Ухо. Тени. Мелочи. И ещё… слишком ровная кожа. Похоже на ретушь, но не на обычную. Как будто это лицо собирали.

Лида наклонилась, посмотрела. Её лицо не изменилось, но Серёга заметил, как она задержала взгляд на глазах.

– Это можно доказать? – спросила она.

– Я не эксперт, – честно сказал Серёга. – Я могу только сказать, что мне не нравится. И я редко ошибаюсь в том, что «не нравится».

– Это уже кое-что, – Лида достала ручку. – Заказчик кто?

Серёга назвал фамилию из документов и добавил:

– Сегодня моя сестра сказала, что эту фамилию слышала в театре. И что кто-то говорил: «Портрет уже заказан».

Лида подняла глаза.

– В театре? – переспросила она, и впервые за разговор в её голосе появилась настоящая заинтересованность. – А вы уверены, что слышала именно она?

– Наташка? – Серёга хмыкнул. – Если бы существовал прибор точнее, чем её ухо в курилке, театр бы давно разогнал все спецслужбы.

Лида чуть заметно улыбнулась – быстро, как вспышка, которую тут же прячут.

– Театр у нас вообще место удобное, – сказала она. – Там все привыкли, что люди переодеваются. И что история – это то, что показывают со сцены.

Серёга вдруг вспомнил сообщение Наташки: «Не смейте приходить в театр. Особенно ты». И понял, что предупреждение могло быть не про Пеку и его характер. Оно могло быть про то, что в театре кто-то следит.

– Лида, – сказал он, – а вы… вы уже что-то расследуете?

Лида ответила не сразу. Она посмотрела на дверь, будто проверяла, нет ли лишних ушей, хотя уши, если бы были, всё равно сидели бы в стенах.

– У нас есть несколько странных дел, – сказала она наконец. – Не то чтобы «сериал», но… слишком много совпадений. И все они завязаны на документы, на подписи, на родню, которая внезапно появляется, и на людей, которые внезапно исчезают. А ещё на тех, кто умеет делать из бумаги реальность.

Серёга почувствовал, как у него по спине прошёл холодок. Он в своём мире тоже делал «из бумаги реальность» – портрет превращал фотографию в память. И от этой мысли стало неприятно, будто он случайно оказался на одной стороне ремесла с теми, кто этим ремеслом злоупотребляет.

– Вы хотите, чтобы я… что? – спросил он. – Написал заявление?

– Пока нет, – сказала Лида. – Пока я хочу понять: вы просто чувствительный художник или действительно видите то, что другим не видно.

Серёга усмехнулся.

– Вы сейчас как Юлька говорите.

– Психологи и полицейские иногда задают одинаковые вопросы, – ответила Лида. – Просто последствия разные.

Дверь снова щёлкнула. На этот раз шаги были тяжёлые и уверенные. В мастерскую вошёл Пека – один, без Наташки. Лицо у него было такое, как у человека, который по пути принял несколько решений и ни одно из них не понравилось.

Он увидел Лиду и сразу напрягся.

– О, – сказал он. – А это кто у нас?

– Лида Чепурная, – спокойно сказал Серёга. – Опер.

– Подполковник, – сухо представился Пека, будто это был пароль. – РВСН.

Лида подняла взгляд и посмотрела на него без особого впечатления.

– А я думала, вы из театра, – сказала она.

Пека моргнул. Серёга чуть не засмеялся: Лида попала ровно туда, где Пека был слаб – он не умел считывать шутки, если они не были поданы в виде приказа.

– Я не из театра, – сказал Пека. – Я по делу.

– Все по делу, – Лида кивнула на папку. – Даже художники.

Пека подошёл к столу и посмотрел на фотографию. Он не делал вид, что разбирается, но и не отмахивался. Его взгляд был прямой, будто он проверял объект на наличие угрозы.

– Лида, – сказал он, – вы пришли предупреждать или просить?

Лида чуть прищурилась.

– А вы пришли командовать или помогать?

Пауза получилась плотной, как дверной косяк. Серёга понял, что если сейчас их не развести, разговор превратится в соревнование характеров. А в соревновании характеров всегда проигрывает здравый смысл.

– Давайте проще, – сказал он. – У нас есть театр, грим и печати. У нас есть заказ на портрет человека, который… будто бы собран из кусочков. И у нас есть сестра, которая слышала лишнее и теперь её хотят, чтобы она «ничего не видела».

– Сестра где? – сразу спросила Лида.

– У Юльки будет, – ответил Пека. – Я её отвёз.

– Это правильно, – сказала Лида. – И неправильно тоже.

– Что значит «неправильно»? – нахмурился Пека.

Лида вздохнула.

– Это значит: если кто-то всерьёз крутит схемы с документами и подменами, то он обычно заранее знает, кто с кем дружит, кто кому муж, кто кому сестра. Вы увезли Наташу – хорошо. Но теперь вы обозначили маршрут.

Пека сжал челюсть. Серёга понял, что у Пеки в голове уже строится карта, и на этой карте только что появилась красная точка.

– Значит, надо сделать так, чтобы маршрут был ложный, – сказал Пека.

– Значит, надо сделать так, чтобы вы не начали войну в одиночку, – ответила Лида.

Серёга посмотрел на них и вдруг осознал, что они оба правы – и это худший вариант, потому что, когда правы оба, выбор становится вопросом характера, а не логики.

– Лида, – сказал Серёга, – у вас есть что-то конкретное? Фамилия, место, дата?

Лида достала блокнот.

– Есть один нотариус, – сказала она. – И есть несколько «родственников», которые появляются слишком вовремя. И есть человек, которого видели в разных местах под разными именами. Вы сейчас дали мне нитку – театр. Театр мне нравится. Потому что театр объясняет, как кто-то может выглядеть одним, а быть другим.

Серёга вспомнил, как Наташка говорила: «у нас пропали печати». Печати – это ведь тоже реквизит, только для взрослых спектаклей.

– Что вы предлагаете? – спросил он.

Лида закрыла блокнот и посмотрела на него прямо.

– Я предлагаю вам сегодня никуда не лезть, – сказала она. – А завтра утром прийти ко мне и официально рассказать всё, что знаете. Спокойно. С датами. С именами. И с этой фотографией.

Пека открыл рот, явно собираясь сказать что-то про «время работает против нас», но в этот момент телефон Серёги завибрировал на столе.

Сообщение было от Юльки. Короткое, как диагноз:

«Наташа у меня. Но за нами, кажется, ехали. Серёж, это не паранойя. Это реально.»

Серёга поднял глаза на Пеку. Тот уже видел сообщение – по тому, как изменилось его лицо, стало понятно: в голове у него включился тот самый режим, в котором люди перестают спорить и начинают действовать.

Лида тоже поняла по их взглядам, что разговор закончился.

– Так, – сказала она, поднимаясь. – Адрес?

Пека уже доставал ключи.

– Поехали, – сказал он.

Серёга взял трость, папку с фотографией – и поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему страшно не из-за смерти, а из-за жизни. Потому что смерть в его работе была конечной, а вот жизнь – любила продолжаться самым непредсказуемым образом.

Глава третья. Хвост и школьный психолог

Дорога до Юлькиного дома обычно занимала пятнадцать минут, если не считать светофоры и человеческую привычку ехать так, будто в багажнике лежит хрупкое чувство собственной важности. Сегодня пятнадцать минут превратились в отдельную жизнь: Пека вёл машину ровно, без рывков, но так, что Серёга понял – скорость он держит не по спидометру, а по внутреннему прибору «успеть раньше, чем станет поздно».

Лида сидела впереди рядом с Пекой и смотрела в боковое зеркало чаще, чем на дорогу. Это было не нервное, а рабочее движение – как у человека, который много раз ловил момент, когда «просто машина позади» перестаёт быть просто машиной.

Серёга на заднем сиденье держал папку с фотографией, будто она могла выскользнуть и убежать. Трость лежала рядом, и от её привычной тяжести становилось чуть спокойнее. Он ловил себя на том, что слушает не город, а паузы между звуками: слишком долгое молчание двигателя на перекрёстке, слишком ровный шум колёс рядом, слишком синхронный поворот.

– Цвет? – коротко спросил Пека, не отрываясь от дороги.

– Тёмный, – ответила Лида. – Скорее чёрный. Седан. Без ярких наклеек, без фар «как у космолёта». Нормальная машина для человека, который хочет быть незаметным.

– Номер? – спросил Пека.

– Не успела, – Лида сдержанно выругалась шёпотом, но так, что Серёга услышал. – Он держится далеко.

Серёга посмотрел в окно. Город был обычный: лавки, фонари, припаркованные машины, вывески. И именно эта обычность пугала. Когда опасность происходит в переулке, ты хотя бы понимаешь, где ей место. А когда опасность едет вместе с тобой по проспекту, она становится частью повседневности, и от этого внутри становится тесно.

Телефон Пеки лежал в держателе. Он включил громкую связь и набрал Юльку.

– Юля, – сказал он. – Мы подъезжаем. Где Наташа?

– На кухне, – ответила Юлька. Голос у неё был спокойный, но Серёга знал этот спокойный голос: им она прикрывала тревогу, чтобы тревога не заражала других. – Чай пьёт и делает вид, что это обычный вечер.