Рожденный на свалке

Рик принадлежал к расе веларийцев с планеты Велар-Прайм – мира, знаменитого своими океанами и подводными городами. Веларийцы походили на людей сложением и ростом, но на этом сходство заканчивалось. Их кожа была гладкой и плотной, глубокого синего цвета, как морская вода в сумерках, с едва заметным перламутровым отливом на свету. Вместо двух рук у них было четыре – верхняя пара, крепкая и сильная, использовалась для тяжёлой работы, а нижняя, более тонкая и подвижная, годилась для точных манипуляций. Глаза Рика были большими, чуть раскосыми, с вертикальными зрачками, приспособленными к жизни в полумраке океанских глубин. На Велар-Прайме его раса строила корабли под водой и торговала с полусотней миров, но сам Рик оказался на Дельте-7 пять лет назад – проигрался в карты на транзитной станции, влез в долги не тем людям и бежал сюда, чтобы переждать, пока о нём забудут. Пока не забыли.

– Маррик! – Люис поднял голову и оскалился в ухмылке. – Слышал новости? Рик вчера познакомился с девушкой.

– Заткнись, Чен, – Рик продолжал застёгиваться, не оборачиваясь, но синяя кожа на его щеках потемнела – веларийский эквивалент румянца.

– Нет, ты послушай, – Люис явно наслаждался моментом. – Он пошёл в бар на Четвёртой Террасе, увидел там девицу с сортировки и решил произвести впечатление.

– Люис, я тебя предупреждаю, – Рик повернулся, и две его нижние руки сжались в кулаки, но в голосе слышалось скорее смущение, чем злость.

– И что сделал? – Кен открыл шкафчик, вытаскивая комбинезон. – Рассказал ей про свои карточные долги?

– Хуже! – Люис всплеснул руками. – Он заказал ей выпивку. Самую дорогую в меню. А когда принесли счёт, оказалось, что у него не хватает денег. Он сидел там, как статуя, четырьмя руками шарил по карманам и не мог найти ни монеты!

Кен расхохотался, и даже Рик, не выдержав, криво усмехнулся.

– Она хотя бы не ушла, – буркнул веларианец. – Сама заплатила. Сказала, что давно так не смеялась.

– Вот видишь! – Люис хлопнул его по спине. – Твоя нищета – это твой главный козырь. Женщины любят жалость.

– Это говорит человек, которого Тамара вчера назвала идиотом при всей раздевалке, – Рик прищурился.

– Эй, она сказала, что это смягчающее обстоятельство. Это почти комплимент.

– Ты безнадёжен, Чен.

– Зато обаятелен.

Кен переоделся, слушая их перепалку, и чувствовал, как напряжение вчерашнего вечера постепенно отпускает. Здесь, среди своих, среди дурацких шуток и привычного запаха раздевалки, можно было ненадолго забыть о мёртвой семье с синей дверью и о фильтрах, которые отказывают без предупреждения. Он затянул ремень комбинезона, проверил перчатки, и они втроём двинулись к выходу на стапели – туда, где их ждали мёртвые корабли, которые предстояло превратить в груды металла.

Шаттл лежал на стапеле, как выпотрошенная рыба – вчера Кен разрезал его пополам, а сегодня предстояло разобрать на части. Над этой машиной работала бригада из трёх человек, и каждый знал своё место. Кен резал – вёл плазменный резак вдоль швов обшивки, отделял секции, вскрывал переборки. Сальвадор Мбеки, которого все звали просто Саль, работал такелажником – крепил тросы, управлял подъёмником, оттаскивал отрезанные куски на сортировочную площадку. А над ними обоими возвышался бригадир Крвара, следил за работой и орал так, что слышно было на соседних стапелях. Крвара принадлежал к расе таррианцев с планеты Таррион-5 – мира вулканов и выжженных пустынь, где жизнь приспособилась к условиям, которые убили бы любого человека. Таррианцы были созданы для тяжёлой работы самой природой: ростом под два метра, широкие в плечах, с кожей цвета тёмного камня, испещрённой трещинами и складками, как у древней черепахи. Вдоль черепа Крвары тянулся костяной гребень, потемневший от возраста, а маленькие глаза, глубоко утопленные в массивных надбровьях, светились тусклым янтарём. Голос у него был под стать внешности – низкий, рокочущий, способный перекрыть грохот любого механизма.

– Маррик! – проревел Крвара, перегнувшись через перила платформы. – Ты что там режешь, свадебный торт? Быстрее давай!

Кен не ответил – только прибавил мощности и повёл резак глубже, туда, где обшивка крепилась к несущей раме. Искры летели во все стороны, металл стонал и расходился нехотя, будто сопротивляясь неизбежному. Он работал на этом стапеле третий год и давно привык к манере Крвары – бригадир орал на всех, всегда, по любому поводу, но за этим криком скрывалось что-то похожее на заботу. Когда в прошлом году сорвался трос и едва не убил молодого рабочего, именно Крвара первым бросился на помощь, оттащил парня в сторону и потом полчаса ругался на техников, проверявших оборудование. Орал он, кажется, даже во сне.

– Саль! – голос бригадира снова прокатился над стапелем. – Трос! Готовь трос, сейчас секция пойдёт!

Саль уже стоял наготове – высокий, жилистый, с тёмной кожей, блестящей от пота, и белозубой улыбкой, которая не сходила с его лица даже в самые тяжёлые смены. Он работал на Яме дольше Кена, приехал сюда ещё подростком откуда-то с внешних колоний и давно забыл, как выглядит небо без ржавого оттенка. Руки у него были длинные, ловкие, покрытые шрамами от ожогов и порезов – карта рабочей биографии, которую мог прочитать любой, кто знал это ремесло.

– Есть трос! – крикнул Саль, защёлкивая карабин на отрезанной секции. – Кен, ты закончил?

– Почти! – Кен сделал последний рез, и кусок обшивки размером с дверь отделился от корпуса с глухим лязгом. – Давай, тяни!

Подъёмник загудел, трос натянулся, и секция поплыла вверх, покачиваясь в воздухе, как огромный металлический лист. Саль вёл её к сортировочной площадке, аккуратно огибая торчащие балки и провода, а Кен уже переходил к следующему участку. Работа шла ритмично, слаженно – резать, крепить, поднимать, снова резать. Они делали это сотни раз и понимали друг друга без слов, по жестам, по движениям, по звукам.

– Эй, Маррик! – Саль опустил очередную секцию на площадку и обернулся. – Слышал, что Люис вчера в раздевалке рассказывал? Про корвет?

– Слышал, – Кен не отрывался от работы. – И что?

– Думаешь, он полезет?

– Чен всегда лезет. Вопрос только, когда его поймают.

Саль рассмеялся, и смех его разнёсся над стапелем, тёплый и громкий. Крвара тут же высунулся из-за перил.

– Мбеки! Ты сюда смеяться пришёл или работать? Вон та секция сама себя не утащит!

– Уже бегу, босс! – Саль подмигнул Кену и потрусил к подъёмнику, всё ещё посмеиваясь.

Они работали ещё два часа, пока шаттл не превратился в скелет – голый каркас, торчащий из стапеля, как рёбра мёртвого зверя. Обшивка лежала на сортировочной площадке ровными штабелями, внутренности – проводка, трубы, панели управления – отдельно, в контейнерах для вторсырья. Кен выключил резак, поднял маску и вытер лицо. Руки дрожали от усталости, плечи ныли, а в горле першило от дыма и пыли. Обычное утро на Дельте-7.

– Обед! – проревел Крвара сверху. – Полчаса! Кто опоздает – будет работать до ночи!

– Босс, ты каждый день это говоришь, – Саль стягивал перчатки, разминая пальцы. – И каждый день мы всё равно работаем до ночи.

– Потому что вы каждый день опаздываете! – Крвара начал спускаться по лестнице, и металлические ступени скрипели под его весом. – Если бы вы работали быстрее, уходили бы раньше!

– Железная логика, – пробормотал Кен себе под нос.

– Что ты сказал, Маррик?

– Сказал, что ты прав, босс.

Крвара смерил его тяжёлым взглядом, но в янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. Таррианцы не умели улыбаться в человеческом понимании – их лица были слишком жёсткими, слишком каменными, – но Кен научился читать эти микроскопические изменения.

Столовая располагалась в длинном бараке у восточной стены дока – низкое здание с гофрированной крышей и рядами пластиковых столов, приваренных к полу. Пахло здесь синтетической едой, потом и машинным маслом, которое рабочие приносили на одежде. Кен взял поднос, получил свою порцию – серую кашу с кусками чего-то, что называлось «белковым концентратом», и стакан мутноватой воды – и сел за стол, где уже устроились Саль и Крвара. Бригадир ел молча, методично отправляя в рот ложку за ложкой, а Саль болтал без умолку, как всегда.

– Слышали, третий стапель сегодня начинает разбирать тот корвет? – Саль наклонился ближе, понизив голос. – Говорят, там внутри ещё оружейные системы остались. Не сняли перед списанием.

– Кто говорит? – Крвара не поднял головы.

– Люди говорят.

– Люди много чего говорят. Работай молча – проживёшь дольше.

Саль пожал плечами и вернулся к своей каше, но Кен заметил, как блеснули его глаза. На Яме все мечтали о чём-то большем, о счастливом случае, который вытащит из этой дыры. Военный корвет с оружейными системами – это были большие деньги для тех, кто достаточно смел или достаточно глуп, чтобы рискнуть. Кен не был ни тем, ни другим. Он просто ел свою кашу, смотрел на серые стены столовой и думал о том, что вечером нужно не забыть купить новые фильтры.

Кен вышел из столовой и тут же отшатнулся, едва не налетев на кого-то. Мимо него прошёл человек в мундире – настоящем имперском мундире, чёрном с серебряной окантовкой, с нашивками и орденскими планками на груди. Кен успел заметить погоны с тремя золотыми полосами, холёное лицо с черным дорогим респиратором и взгляд – такой взгляд бывает у людей, которые привыкли смотреть сквозь других, как сквозь стекло. Офицер даже не повернул головы, прошёл мимо, будто Кена не существовало, и от него пахнуло чем-то незнакомым, чистым, дорогим – запахом другого мира, где люди не дышат через респираторы и не едят серую кашу из концентрата.

За офицером двигался отряд имперских гвардейцев – шестеро солдат в тяжёлой броне цвета вороньего крыла, с винтовками наперевес и глухими шлемами, скрывающими лица. Они шли строем, синхронно, как единый механизм, и рабочие расступались перед ними, прижимаясь к стенам. Гвардейцы Империи были легендой, страшной сказкой из новостных лент – элитные войска, личная армия императора, которых бросали только на самые важные задания. Что они делали здесь, на Яме, среди мусора и металлолома? Кен смотрел им вслед, застыв у дверей столовой, и чувствовал, как холодок пробегает по спине.

Рядом с процессией суетился старший по доку – грузный лысеющий человек по фамилии Греббс, которого рабочие видели только в день выплат. Сейчас он семенил рядом с офицером, заглядывал ему в лицо, что-то говорил, размахивая руками, и весь его вид выражал такое подобострастие, что Кен почувствовал брезгливость. Греббс указывал куда-то в сторону третьего стапеля, где стоял тот самый списанный корвет, и офицер кивал, слушая вполуха.

– Что за чертовщина? – Саль вынырнул из-за спины Кена и уставился вслед процессии. – Это же имперцы. Настоящие имперцы.

– Вижу.

– Что им тут надо?

Кен пожал плечами, хотя мысли уже складывались в картину. Военный корвет на третьем стапеле. Оружейные системы, которые якобы не сняли перед списанием. Имперский офицер с гвардейцами. Солдаты были редкими гостями на Дельте-7 – сюда не присылали войска, сюда не заглядывало начальство, потому что Яма была слишком далеко от всего и слишком мало значила. Если они прилетели, значит, что-то потеряли. Что-то достаточно важное, чтобы послать за этим гвардейцев.

– Не наше дело, – сказал Кен и отвернулся. – Пошли работать.

Саль ещё несколько секунд смотрел вслед чёрным фигурам, потом кивнул и двинулся за Кеном. Они вернулись на стапель, где ждал скелет шаттла и ворчащий Крвара, и до конца смены больше не говорили о гвардейцах. Работа поглотила их – резать, крепить, поднимать, сортировать. Кен вёл резак вдоль несущих балок, отделял каркас по секциям, а Саль таскал куски к контейнерам, и постепенно шаттл исчезал, превращаясь в аккуратные штабеля металла. К вечеру от него не осталось ничего – только пустой стапель и гора рассортированного вторсырья.

– Готово! – Крвара спустился с платформы и осмотрел результат. – Досрочно. Неплохо, черви.

Это была высшая похвала, на которую был способен таррианец. Кен стянул маску и позволил себе улыбнуться. Досрочное завершение означало премию – небольшую, но ощутимую прибавку к обычной выплате. Можно будет купить те фильтры, о которых говорят все, и ещё останется на что-нибудь. Может, даже на настоящее мясо из лавки на Пятой Террасе – мать давно его не пробовала.

Выплату раздавали там же, у конторы, и на этот раз в руках Кена оказалось больше купюр, чем обычно. Он пересчитал их дважды, сунул в карман и почувствовал, как тепло разливается в груди – простое, честное удовольствие от хорошо сделанной работы. Саль хлопнул его по плечу, Крвара буркнул что-то про завтрашнюю смену, и они разошлись – каждый к своему шкафчику, к своей одежде, к своей жизни за пределами дока.

В раздевалке было шумно – конец смены, рабочие переодевались, переговаривались, делились новостями. Кен слышал обрывки разговоров о гвардейцах, о корвете, о том, что Греббс весь день носился как ошпаренный, но старался не вслушиваться. Не его дело. Он снял комбинезон, натянул уличную одежду, проверил респиратор. В кармане лежали деньги – больше, чем обычно. Впереди ждал вечер с матерью, горячий ужин и, может быть, глава-другая из старой книги. Маленькие радости, из которых складывалась жизнь на Яме.

Он закрыл шкафчик и направился к выходу, всё ещё улыбаясь.

Кен шёл по улице Шестой Террасы, когда увидел её. Эфира стояла у лотка с сушёными фруктами, перебирая товар тонкими пальцами, и ржавый свет Арктура падал на её лицо так, будто она была единственным источником чистоты во всём этом грязном мире. Кен замедлил шаг, потом остановился совсем. Он не видел её почти два года – с тех пор, как закончилась школа и их пути разошлись, – но узнал бы среди тысячи других. Эфиру невозможно было не узнать.

Она принадлежала к расе элирийцев с планеты Элира-Прайм – мира, который в старых книгах называли «садом галактики». Элирийцы были похожи на людей, как похожа на набросок законченная картина. Те же пропорции, те же черты – но словно отшлифованные до совершенства невидимой рукой. Кожа Эфиры была бледной, почти фарфоровой, с едва уловимым золотистым отливом, который проступал на свету, как отблеск солнца на воде. Волосы – длинные, серебристо-белые, собранные в косу – спускались по спине до пояса. Глаза, большие и чуть раскосые, были цвета расплавленного золота, с вертикальными зрачками, которые делали её взгляд одновременно чужим и завораживающим. Элирийцев считали самой красивой расой в известной галактике, и это была не лесть, а констатация факта. Их красота была почти болезненной – смотреть на них было всё равно что смотреть на закат, зная, что никогда не сможешь его удержать.

Семья Эфиры попала на Дельту-7 двенадцать лет назад, когда ей было шесть. Её отец, Таэлон, был художником на Элира-Прайм – писал портреты, расписывал храмы, создавал голографические инсталляции для богатых заказчиков. Потом случился скандал: он отказался писать портрет губернатора, который был замешан в работорговле, и публично назвал его преступником. Губернатор не простил. Таэлона лишили лицензии, внесли в чёрные списки, а когда он попытался протестовать – обвинили в государственной измене. Семья бежала ночью, на грузовом корабле, без денег и документов, и после года скитаний осела здесь, в Яме, где никто не спрашивал о прошлом. Теперь Таэлон чинил электронику в мастерской на Третьей Террасе, а его жена работала медсестрой в местной клинике. Эфира выросла среди мусорных гор и ржавого света, и её неземная красота казалась здесь чем-то невозможным – как цветок, пробившийся сквозь металлический пол.

– Эфира! – окликнул Кен, прежде чем успел подумать.

Она обернулась, и золотые глаза расширились от удивления. Потом по её лицу скользнула улыбка – мягкая, тёплая, от которой у Кена что-то сжалось в груди.

– Кен Маррик, – она шагнула ему навстречу. – Сколько лет, сколько зим.

– Два года почти. Как ты?

– Живу, – она пожала плечами, и жест этот был таким человеческим, таким простым, что Кен невольно улыбнулся. – Работаю в клинике с мамой. Помогаю с пациентами, учусь на медика. А ты всё в доке?

– Всё там. Режу корабли.

Они стояли посреди улицы, и люди обходили их, бросая любопытные взгляды – на красивую элирийку и парня в потёртой куртке, которые смотрели друг на друга так, будто вокруг никого не было. Кен вспомнил школу – маленькое здание на окраине посёлка, где их было всего двадцать человек в классе, и где Эфира сидела у окна, и свет падал на её волосы, превращая их в расплавленное серебро.

– Помнишь Громова? – спросила она вдруг. – Учителя математики?

– Который всё время засыпал на уроках?

– Да! – Эфира рассмеялась, и смех её был похож на звон колокольчиков, как бы банально это ни звучало. – Я недавно его видела. Он теперь торгует запчастями на рынке. Говорит, там хотя бы можно спать открыто, и никто не жалуется.

Кен тоже засмеялся, и воспоминания нахлынули волной – душный класс, скрипучие парты, голос Громова, бубнящий что-то про уравнения, и Эфира, которая рисовала в тетради цветы вместо того, чтобы слушать. Он сидел позади неё и смотрел, как движется её рука, как появляются на бумаге лепестки и стебли, и думал о том, что никогда в жизни не видел настоящего цветка.

– А помнишь выпускной? – спросил он. – Когда Рэй Коннорс напился и полез на сцену петь?

– Боже, – Эфира закрыла лицо руками. – Он пел так фальшиво, что у меня уши болели неделю. А потом упал со сцены прямо на директора.

– Директор ругался так, что даже Крвара бы позавидовал.

– Кто такой Крвара?

– Мой бригадир. Таррианец. Орёт на нас каждый день.

Они проговорили ещё минут двадцать, стоя посреди улицы, не замечая ни холода, ни прохожих, ни ржавого света, который постепенно тускнел – Арктур уходил за горизонт, и на Дельту-7 опускалась ночь. Эфира рассказывала о работе в клинике, о пациентах, о том, как трудно доставать лекарства и как её мать учит её накладывать швы. Кен рассказывал о доке, о Люисе и его безумных планах, о Тамаре с её острым языком. Они говорили о прошлом и о настоящем, но не о будущем – потому что на Яме о будущем старались не думать.

– Мне пора, – сказала наконец Эфира, взглянув на темнеющее небо. – Папа будет волноваться.

– Да, и мне нужно ещё в магазин зайти. Фильтры купить.

Она кивнула, и они постояли ещё секунду, глядя друг на друга. Потом Эфира протянула руку и коснулась его плеча – лёгко, почти невесомо.

– Было приятно тебя увидеть, Кен.

– И мне.

– Не пропадай.

Она ушла, и Кен смотрел ей вслед, пока серебристая коса не скрылась за углом. Потом глубоко вздохнул, поправил респиратор и направился к магазину Торго. Фильтр сам себя не купит, а мать ждёт дома, а завтра снова смена, и корабли не разберутся сами. Но всю дорогу до магазина он думал о золотых глазах и о том, как странно устроена жизнь – что самый красивый цветок в галактике вырос здесь, посреди мусора и ржавчины.

Колокольчик над дверью звякнул, когда Кен переступил порог лавки. Торго сидел на своём обычном месте за прилавком, листая потрёпанный журнал. При виде Кена авианец поднял голову и приветственно щёлкнул клювом.

– Дважды за два дня, – Торго отложил журнал. – Редкий гость стал частым. Что на этот раз?

– Фильтр для жилого модуля. Основной картридж, стандартный размер.

Авианец кивнул и полез под прилавок, шурша коробками. Кен оглядел лавку – те же пыльные полки, те же коробки с непонятным содержимым, тот же тусклый свет под потолком. Ничего не менялось в этом мире, и в этом была своя успокаивающая стабильность.

– Хорошие есть, – Торго вынырнул с картриджем в когтистой руке. – Почти новые, с орбитальной станции списали. Работать будут месяца три, если не больше. Есть подешевле, но те – лотерея. Могут год прослужить, а могут неделю.

– Давай хорошие, – Кен вспомнил семью Ворстов и синюю дверь. – На фильтрах экономить не буду.

– Мудрое решение, птенец, – Торго положил картридж на прилавок и назвал цену. Дорого, но премия позволяла. – После Ворстов, половина посёлка ко мне прибежало. Всё скупили, еле этот оставил.

Кен отсчитал деньги, и Торго смахнул их в ящик под прилавком. Авианец не торопился отпускать покупателя – облокотился на стойку, гребень на голове чуть приподнялся, что означало любопытство.

– Слышал новости? – спросил он, понизив голос, хотя в лавке они были одни. – Про имперцев?

– Видел их сегодня, – Кен сунул картридж в сумку. – В доке. Офицер и шестеро гвардейцев.

– Гвардейцы, – Торго присвистнул, что у авианцев звучало как скрежет металла о стекло. – Серьёзные люди. Говорят, они из-за корвета прилетели. Того, что на третий стапель притащили.

– Что с ним не так?

– А вот это интересный вопрос, – Торго наклонился ближе, янтарные глаза блеснули. – Слухи разные ходят. Одни говорят, там было что-то секретное. Другие говорят, корвет вообще не должен был сюда попасть – ошибка в документах, и теперь имперцы его ищут. А третьи, – авианец понизил голос до шёпота, – третьи говорят, что на борту было оружие. Не обычное. Экспериментальное. Такое, за которое люди убивают.

– И какой версии ты веришь?

Торго откинулся назад и пожал плечами – жест, который он перенял у людей и адаптировал под свою анатомию.

– Я старый птиц, Маррик. Я верю только в то, что вижу своими глазами. А вижу я вот что: имперцы не прилетают на Яму просто так. Если они здесь – значит, что-то серьёзное. И когда серьёзные люди ищут серьёзные вещи, простым рабочим лучше держаться подальше.

– Я и не собирался лезть.

– Вот и умница. Передавай привет матери.

Кен вышел на улицу и зашагал к дому. Ночь уже опустилась на Дельту-7, и ржавый свет Арктура сменился тусклым сиянием фонарей и мерцанием окон в жилых модулях. Воздух похолодал, и респиратор запотевал изнутри от дыхания. Но Кен почти не замечал этого – он думал о премии в кармане, о серебристой косе Эфиры, о том, как она смеялась, вспоминая школу. Хороший день. Редкий день, когда всё складывалось правильно.

Модуль встретил его запахом горячей еды – не синтетической каши, а чего-то настоящего, мясного. Элис стояла у плитки, помешивая содержимое сковороды, и обернулась на звук двери с улыбкой на усталом лице.

– Ты поздно сегодня, – сказала она. – Я уже начала волноваться.

– Задержался, – Кен повесил куртку, положил сумку с фильтром на пол у двери. – Встретил кое-кого.

– Кого?

– Расскажу за ужином.

Он прошёл к техническому шкафу и заменил картридж – старый вынул, новый вставил, проверил индикаторы. Всё загорелось зелёным, компрессор загудел ровнее, и воздух в модуле как будто стал чище. Мелочь, но важная мелочь. Три месяца можно не думать о том, что случилось с Ворстами.

За ужином – настоящее мясо с овощами, невиданная роскошь – Кен рассказывал. Сначала о премии, и Элис просияла, потому что лишние деньги означали безопасность, хотя бы ненадолго. Потом о фильтре, и она кивнула с облегчением. А потом о имперцах, и лицо её изменилось – стало настороженным, почти испуганным.

– Гвардейцы? – переспросила она. – Здесь?

– Шестеро. И офицер в чёрном мундире. Греббс перед ними чуть не на коленях ползал.

– Что им нужно?

– Никто точно не знает. Торго говорит, из-за корвета на третьем стапеле. Там вроде бы что-то было – оружие или ещё что.

Элис отложила вилку и посмотрела на сына серьёзно, тем взглядом, который он помнил с детства – когда она объясняла ему, чего нельзя трогать и куда нельзя ходить.

– Держись от этого подальше, Кен. Имперцы – это не те люди, с которыми стоит связываться. Они приходят, берут что хотят, и уходят. А те, кто оказывается у них на пути, обычно плохо заканчивают.

– Я знаю, мам. Не полезу.

Она кивнула, но тревога в её глазах не исчезла. Кен решил сменить тему.

– Я сегодня Эфиру видел. Помнишь её? Элирийка, училась со мной.

– Дочь Таэлона? – лицо Элис смягчилось. – Конечно, помню. Красивая девочка. Как она?

– Хорошо. Работает в клинике с матерью, учится на медика.

– Надо же, – Элис улыбнулась, и морщинки разбежались по уголкам глаз. – А ты покраснел, когда о ней заговорил.

– Я не покраснел.

– Покраснел, покраснел. Я твоя мать, меня не обманешь.

Кен уткнулся в тарелку, чувствуя, как горят щёки. Элис тихо засмеялась – тем самым смехом, который он так редко слышал и так любил.

– Она хорошая девушка, – сказала мать мягко. – Из хорошей семьи. Таэлон – честный человек, хоть и сломленный. Такие редко встречаются.

– Мам, я просто с ней поговорил. О школе вспомнили.

– Конечно, – Элис кивнула, но в глазах её плясали искорки. – Просто поговорил.

Они доели ужин, и Кен помог убрать посуду, а потом сидел в кресле с книгой, пока мать не ушла спать. Но читать не получалось – строчки расплывались перед глазами, и мысли возвращались то к золотым глазам Эфиры, то к чёрным мундирам гвардейцев, то к словам Торго про оружие, за которое люди убивают. Хороший день, думал Кен, глядя на ржавый свет за окном. Странный день. И что-то подсказывало ему, что странности только начинаются.