Горяйновы. Последний поклон

За долгие годы существования Гнилуши её мужики не раз вставали на защиту Отечества. Не миновало село и Гражданской войны – самой страшной из всех: когда мужик пошёл на мужика, брат на брата. Красные и белые разделили не только страну – каждую семью, каждый двор.

По всей видимости, уже в 1914 году дед ушёл на Первую мировую. Потом была Гражданская. Василий Филиппович стоял за советскую власть. Где именно служил – не знаю. Но знаю другое.

Пока дед был в армии, к бабушке – тогда ещё совсем молодой женщине – повадился ходить один односельчанин по прозвищу Чулок. Он пытался ухаживать за ней. Бабушка, женщина набожная и скромная, возмущалась до глубины души и гнала его прочь. А Чулок, по рассказам селян, был ведьмаком и наслал на неё «килы» – гнойники по всему телу.

Бабушка написала письмо мужу, рассказала о своей беде. И дед каким-то образом сумел на несколько дней вырваться домой. Он пришёл к Чулку и сказал коротко и жёстко:

– Снимай наговоры. Иначе убью. Ты меня знаешь.

Чулок поверил. Болезнь снял. Бабушка поднялась. И всё то время, пока она выздоравливала, дед был рядом с ней.

Родовой дом

Вся семья жила в родовом доме Горяйновых в Гнилуше. Дом был дубовый. Он, слава Богу, жив до сих пор и, кажется, простоит ещё не одну сотню лет.

В доме было две большие комнаты:

кухня – с русской печкой-кормилицей, и зал.

В зале, в святом углу, стоял огромный, почти двухметровый дубовый стол. По обе стороны – углом – тянулись деревянные лавки, сходясь как раз в красном углу. Там висели иконы, покрытые вышитыми рушниками. У стены стоял большой сундук с льняными рубахами и цветастыми платками – почковыми. На стенах – фотографии: дед в солдатской форме, детские портреты.

Фотографии, к сожалению, не сохранились. Во время эвакуации их закопали в землю вместе с первоклассным дедушкиным инструментом, подушками и перинами. Когда вернулись – ничего не нашли. Видно, нашлись предприимчивые люди…

В кухне стояла родительская кровать с пуховой периной и большой подушкой во всю ширину. Накрывали их рядюшками. В углу висел поставец для соли, сахара, чая и спичек. Вся мебель была сделана дедушкой.

Полы – из широких сосновых досок, натёртых до жёлтого блеска красным кирпичом. На полу – самотканые половички. Селяне соревновались друг с другом, стараясь нарядить избу красивее.

Дети сидели за столом на крепких дубовых лавках, а родители – на стульях. Я их помню: круглые, со спинками, под венские. Дед сделал их сам.

Чай, заваренный душистыми травами, пили из огромного медного самовара. Мама рассказывала, что в трёхлетнем возрасте схватила самовар за краник и потянула на себя. Кипяток облил грудь, плечи, живот, руки. Родители схватили ребёнка и повезли за семь километров в больницу. Следы ожогов остались у мамы на всю жизнь.

Я помню этот самовар. В 1974 году, когда родители перекрывали дом шифером, мы с младшей сестрой Любой залезли на чердак и нашли его. Дед Трофим показал, как чистить медь. Мы долго тёрли бока самовара, пока он не засиял. Но практического применения не нашли – и он снова отправился на чердак, где и достался новым хозяевам.

Деревенская жизнь

Бабушка пекла высокий круглый хлеб в русской печи. Терла свёклу, тыкву, добавляла вишню и варила варенье – деревенские сладости.

Зимой ткала холсты из конопли, пряла пряжу. Коноплю срезали, сушили, выбивали семечки, замачивали, снова сушили, мяли, толкли, чесали – и только потом начинали прясть. Холсты ткали рулонами по 10–20 метров. Весной их вымачивали и сушили на траве до белизны. Зимой из них шили рубахи и простыни.

Бабушка вышивала крестиком и гладью подзоры, наволочки, рушники. Особенно наряжали избы к Пасхе и Троице – престольному празднику Гнилуши.

Дед шил обувь, выделывал кожу, делал бочки, телеги, арбы, вёдра, тазы. Во дворе стояли огромные сараи, была и столярная мастерская с отличным инструментом.

В огороде сажали картошку, тыкву, коноплю, огурцы, горох, помидоры. В саду росли яблони, сливы, вишни, тёрн. Всё солили и мочили в больших бочках, хранили в глубоком круглом погребе с «рукавом».

Когда фруктовые деревья обложили налогом, сад пришлось выпилить – под слёзы всей семьи.

Печь топили кизяками. Заготавливали их весной: месили навоз, формовали, сушили, складывали «ёлочкой», потом «пятками». Зимой кизяки горели жарко и долго держали тепло.

Позже родовой дом перевезли в Павловск. Он и сейчас стоит на Петровской площади в первозданном виде – его так никто и не перестраивал.

ИСПЫТАНИЯ

Рядом жила семья двоюродного брата деда – Михаила. Хозяйство у Василия Филипповича было крепкое. Бабушка рожала почти каждый год, ухаживала за парализованной свекровью. Жизнь была тяжёлой.

Во время коллективизации вошли в колхоз. Всё хозяйство дед сдал туда. Работал кладовщиком-учётчиком, был мастером на все руки.

В голодные тридцатые годы, благодаря деду, выжили две семьи – он кормил свою многочисленную родню и семью двоюродного брата, ежедневно вынося из амбара по полведра чечевицы, из которой варили суп и кашу.

Женские судьбы рода

Если присмотреться к истории нашего рода внимательнее, становится ясно: его держали женщины.

Мужчины уходили – на войну, на дорогу, в работу, в смерть.

А женщины оставались. С детьми. С домом. С памятью.

Они редко выбирали свою судьбу. Но почти всегда несли её достойно.

Варвара – прабабушка, жена Филиппа Ивановича, – родила шестерых детей. О ней известно немного, но достаточно одного факта: после неё остался крепкий, многочисленный род. Значит, была сильной. Другими в те времена просто не выживали.

Её дочери понесли дальше не только жизнь, но и характер рода.

Анна Филипповна – баба Нюра – была худенькой, хрупкой, тихой. Она жила как будто за чьей-то спиной: сначала в родительском доме, потом за мужем. За Трофимом Еськовым она действительно жила «как за каменной стеной».

Но когда этой стены не стало, мир оказался слишком жёстким. Дом перестал быть домом, родные – родными. Она прожила сто один год, но последние годы – не там, где хотелось бы. И в этом – одна из самых горьких женских судеб рода: долгую жизнь прожить не значит прожить её спокойно.

Анастасия Павловна, нянька Настя, была другой. Крупная, статная, сильная – настоящая русская женщина. Та, что и коня удержит, и дом сохранит. В её жизни было много боли: гибель сына, увечье брата, одиночество старости.

Она знала, как держаться, как выживать, как не сломаться. Но даже такая сила оказалась бессильной перед человеческой корыстью. Дом, завещание, дорога в дом престарелых – и здесь судьба повторилась.

Татьяна, сестра моего деда, прожила жизнь в заботах о большой семье. Шестеро детей – это целый мир. Она не оставила после себя громких историй, но оставила людей. А это, пожалуй, главное, что может сделать женщина в роду.

Елена вышла замуж, родила пятерых детей. Один из сыновей погиб на фронте – и эта утрата навсегда осталась в семейной памяти. Женщины редко говорят о таком вслух. Они просто продолжают жить, словно боль – это ещё одна обязанность.

Прасковья, Нина, Антонина, Фрося…

Женщины нашего рода умели подхватывать чужих детей, воспитывать племянников, заменять матерей. Они умели быть опорой не только своим, но и тем, кого жизнь оставляла без защиты.

Даже когда судьба складывалась тяжело, они оставались гостеприимными, тёплыми, открытыми. К ним ехали – за помощью, за поддержкой, за надеждой. И двери их домов были открыты.

Женские судьбы нашего рода – это не истории про счастье.

Это истории про стойкость.

Про умение не ожесточиться.

Про способность сохранить в себе человечность, несмотря ни на что.

И, наверное, именно поэтому род жив.

Потому что женщины в нём умели не только рожать детей, но и удерживать мир от распада.

СТАРШИЕ СЫНОВЬЯ

Павел, Дмитрий и Григорий

Павел – «дом, который дед передвинул ближе»

Старший сын, Павел, родился в 1913 году. В 1935-м, в двадцать два года, он женился на Агриппине Николаевне. Её судьба с юности оказалась рядом с нашей семьёй: лет в пятнадцать её отдали в дом моей бабушки Насти «в няньки», и так она стала своей – ещё до того, как стала невесткой.

После свадьбы дед отделил молодую семью, построив им дом на краю деревни. А когда недалеко от отчего дома освободилось место, дед перевёз дом сына ближе – как будто не просто стены переместил, а саму ветку рода подтянул к корню.

В 1936 году у Павла и Гриппы родилась первая дочь – Люба. Потом была Мария, но она умерла во младенчестве. Уже после войны в семье появились ещё две дочери: Татьяна (1948 г.р.) и Мария (1949 г.р.).

Павла Васильевича в армию не призывали. Он работал в колхозе комбайнёром, был на хорошем счету. Агриппина трудилась в поле – тихо, ровно, по-женски вынесла то, что выпадало деревенской доле.

Дмитрий – «мой крёстный Митя»

Дмитрий, 1923 года рождения, учился сначала в Верхнегнилушанской школе, а десятилетку окончил уже в Павловске. Учился блестяще – «на одни пятёрки». И как это часто бывает, беда пришла не на войне и не в дороге – пришла в школьной игре.

В десятом классе ребята затеяли силовое состязание: сцепляли руки в «замок» на шее друг друга и перетягивали. Дмитрий стоял возле стены, когда соперник резко разжал руки, – и мой крёстный со всей силы ударился головой об стену.

Он никому не сказал. Но скоро дома заметили: сын мучается нестерпимыми головными болями, потом начал терять сознание и падать на ходу. Бабушка с дедушкой возили его по врачам, повезли в Воронеж. Долго не могли понять причину – пока не устроили настоящий допрос:

– Расскажи, должен же быть толчок. Падал? Ударился?

И тогда Дмитрий признался. Диагноз был тяжёлый: расстройство мозжечка. С тех пор всю жизнь он страдал нарушением координации, ходил с палочкой.

И всё равно он учился. Сначала окончил в Павловске годичные курсы агронома, потом – Таловский техникум, получив диплом агронома и сдав экзамены экстерном на «пятёрки». К этому времени болезнь уже не отпускала: во время учёбы в Таловой он тяжело заболел диабетом. В семье считали, что причиной могло стать сильное переохлаждение в дороге.

Его распределили агрономом в Архангельскую область, но он быстро вернулся: болезнь прогрессировала, он уже колол себе инсулин.

Он попытался построить семью и женился, но молодая жена сбежала через неделю после свадьбы.

Крёстного я помню хорошо. До конца дней он жил с матерью, моей бабушкой. Он был человеком образованным, выписывал много газет. Я вижу это до сих пор: после обеда он заходил в свою маленькую комнатку и разворачивал «Советскую Россию».

День памяти крестного – в Крещенский сочельник. Ему было всего сорок пять лет. Сахарный диабет. Он не вышел из комы.

Мне было семь лет. И я помню тот вечер до мельчайших подробностей.

У меня был настоящий крестный. Не формальный участник обряда, а человек, который по-настоящему исполнял роль крестного отца. В православии для девочки главной считается крестная мать. В моём случае так не сложилось. Моя крестная – тётя Катя – после крещения словно забыла о своём существовании в моей жизни. Мы с её дочерью учились в одном классе, и забыть меня было невозможно. Но Бог ей судья.

Зато у меня был он – мой крестный Митя. Родной дядя. Очень больной человек и при этом необыкновенно тёплый, внимательный, настоящий.

Крестный был худой, всегда ходил с палочкой. В юности, ещё школьником, он получил тяжёлую травму: во время глупой игры парни сцепляли руки на шее друг друга и пытались перетянуть соперника. Руки у партнёра разжались, и крестный со всего размаха ударился затылком о стену. Потерял сознание. Никому сразу не рассказал.