Возвращение древнего манускрипта. Исторический детектив

Глава 9. Разговор с камердинером

Решение поговорить с графом было логичным, но Воронцов понимал: прежде чем идти к хозяину дома с вопросами о тайных обществах, нужно закрепить позиции на нижнем уровне. И ключевой фигурой здесь оставался Степан Кузьмин. Его уклончивость, свежий порез и возможная связь с Ржевским требовали более жёсткого и детального разговора.

Он нашёл камердинера не в его комнате, а в небольшой кладовой рядом с графскими покоями, где хранились щётки для одежды, политура и прочий инвентарь. Кузьмин начищал до блеска пару парадных сапог графа, движения его были резкими, почти яростными. Увидев в дверях Воронцова, он не вздрогнул, но его руки замерли на мгновение, прежде чем продолжить работу.

– Степан Игнатьевич, – начал Воронцов, не входя внутрь, но и не давая возможности закрыть дверь. – Не помешаю? Нужно уточнить некоторые детали.

– Я всё уже сказал, – глухо отозвался Кузьмин, не поднимая головы.

– Новые обстоятельства, – парировал Воронцов, шагнув в кладовку. Тесное помещение было заставлено полками, пахло кожей и воском. – Вы упомянули, что знали, где хранится манускрипт. А кто ещё из слуг мог это знать?

Кузьмин пожал одним плечом.

– Дворецкий. Горничные, которые убирали кабинет. Да кто угодно, у кого глаза есть.

– Но не все знали, что граф собирается его передать. И не все знали его истинную ценность.

Тут Кузьмин наконец поднял глаза. В них вспыхнула искра – не страха, а скорее раздражения.

– Я не учёный, господин следователь. Какая мне разница, старинная бумага или новая?

– Обычно так и есть, – согласился Воронцов, медленно обводя взглядом тесное пространство. Его внимание привлекла старая, потрёпанная шинель из грубого сукна, висевшая на крючке. Ткань была того же тёмно-серого оттенка, что и волокно, найденное в кабинете. – Но иногда ценность определяет не содержание, а то, что за ним стоит. Например, связи. Или прошлое.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– Вы служите у графа давно?

– Десять лет.

– А до этого?

– Служил в других домах, – ответил Кузьмин коротко, снова опустив глаза к сапогам.

– В каких именно? – настаивал Воронцов. – Мне для отчёта. Нужно проверить все возможные связи.

Кузьмин замер. Его пальцы, державшие щётку, побелели в суставах.

– В Ревеле. В Варшаве. Мелькало, – пробормотал он. – Давно это было, не помню.

Ревель. Город, упомянутый в записке графа о встрече с агентом. Совпадение? Воронцов не думал.

– В Ревеле… Интересно. А не доводилось ли вам там слышать о каких-нибудь… обществах? Исторических, генеалогических? О «хранителях» каких-либо древностей?

Вопрос прозвучал как удар ниже пояса. Кузьмин резко вскинул голову. В его глазах, обычно мутных и невыразительных, на секунду вспыхнуло настоящее, дикое животное напряжение. Оно было таким ярким и мгновенно погасшим, что Воронцов не сомневался – слово попало в цель.

– Не знаю, о чём вы, – прошипел камердинер, и его голос стал тихим, опасным. – Я простой слуга. Какие общества?

– Простой слуга со свежим порезом от взломанного замка и знанием балтийских городов, – мягко, но неумолимо продолжил Воронцов. Он сделал шаг ближе. – И со старыми шрамами. Позвольте взглянуть.

Он не ждал разрешения. Его быстрый, точный взгляд скользнул по рукам Кузьмина, которые тот инстинктивно отдернул. Но Воронцов уже успел заметить: на тыльной стороне левой кисти, чуть ниже костяшек, шёл старый, белый, аккуратный шрам – не царапина, а след от глубокого, хирургически точного разреза. И на правом предплечье, из-под закатанного рукава, выглядывали контуры ещё одного – неровного, рваного, похожего на боевое ранение.

– Интересные отметины для камердинера, – заметил Воронцов. – Первый похож на след от ножа фехтовальщика. Второй… как от пули или осколка. Вы необычайно… опытный слуга, Степан Игнатьевич.

Кузьмин встал. Он был невысок, но коренаст, и в его позе теперь читалась готовность к бою. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались ярость и страх.

– Я служил в армии. В Туркестане. Там всякое бывает. А теперь, если позволите, я занят. Его сиятельство ждёт сапоги.

Он попытался пройти к двери, но Воронцов не отступил, блокируя путь не физически, а самим своим присутствием.

– В Туркестане… Конечно. Но Ревель далеко от Туркестана. И «хранители» – не туземное племя. – Он понизил голос до почти интимного шёпота. – Вы боитесь. Не меня, а кого-то другого. Или чего-то. Вы знаете, что манускрипт – это не просто бумага. И вы знаете, что его кража – только начало. Кто дал вам приказ? Ржевский? Или кто-то, чьё имя вы боитесь назвать?

На лбу Кузьмина выступил пот. Он дышал тяжело, ноздри раздувались.

– Убирайтесь, – хрипло сказал он. – Я ничего не знаю. И предупреждаю – не лезьте не в своё дело. Здесь темноты хватит на всех.

Это была не просьба, а угроза. Голая, неприкрытая.

Воронцов не дрогнул. Он лишь медленно кивнул, как будто получил ожидаемый ответ.

– Предупреждение принято, – сказал он спокойно. – Но я, Степан Игнатьевич, как раз темноту и расследую. И я найду источник. С вашей помощью или без.

Он отступил на шаг, давая пройти. Кузьмин, сжимая сапоги так, будто хотел их раздавить, грузно прошагал мимо и скрылся в коридоре. Его шаги быстро затихли.

Воронцов остался один в кладовке. Он подошёл к шинели, потрогал ткань – грубое сукно. Совпадение с уликой было почти стопроцентным. Затем его взгляд упал на небольшой ящик с инструментами в углу. Среди щёток и тряпок лежал небольшой, тонкий стальной ломик с зазубренным концом – идеальный инструмент, чтобы поддеть и вырвать замок, если отмычка не сработала.

Он не стал трогать ломик. Пусть лежит. Теперь он знал достаточно.

Разговор с камердинером не дал прямых признаний, но он подтвердил главное: Кузьмин был не тем, кем казался. Он был связан с чем-то тёмным и опасным, что приходило из прошлого – возможно, из того самого Ревеля и кругов «хранителей». Его нервозность и шрамы говорили о человеке действия, о солдате или агенте, а не о слуге. И его угроза была искренней.

Воронцов вышел из кладовки. Теперь у него было два приоритета: немедленно найти Елизавету и предупредить её об откровенной угрозе со стороны Кузьмина, а затем добиться разговора с графом. Старый аристократ хранил молчание слишком долго. Пора было заставить его говорить, пока тишина не поглотила их всех.

Глава 10. Ночная слежка

Предупреждение Воронцова повисло в воздухе тяжёлым, зловещим облаком. «Здесь темноты хватит на всех». Эти слова, сказанные хриплым шёпотом, Елизавета повторила про себя, стоя у окна своей спальни. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая парк в багряные и золотые тона, но красота заката не могла рассеять холод, проникший ей в душу.

Воронцов, сообщив ей о результатах разговора, ушёл к графу, надеясь вырвать у отца хоть какую-то правду о «хранителях». Елизавета же осталась одна со своими мыслями, и они вели её в одну точку: Степан Кузьмин. Пассивное ожидание было не в её характере. Если он что-то замышляет, если он связан с исчезновением садовника или с тайным обществом, то ночь – самое подходящее время для действий.

Она переоделась в самое тёмное, что нашла – простое шерстяное платье тёмно-синего цвета, почти чёрное в сумерках, и накинула тёмный платок на светлые волосы. В карман она сунула маленький, но тяжёлый подсвечник – на всякий случай. Разумом она понимала безрассудство этой затеи, но что-то сильнее разума – смесь любопытства, ответственности за дом и растущего доверия к Воронцову, чью работу она не хотела подводить, – гнало её вперёд.

Она знала распорядок Кузьмина. После вечернего чая он обычно отправлялся в свою комнату в служебном флигеле, но иногда, как заметила ещё в детстве, «исчезал» на час-другой. Считалось, что он ходит курить в дальний угол парка.

Дождавшись, когда в доме зажгутся первые лампы и слуги разойдутся по своим делам, Елизавета бесшумно выскользнула через боковую дверь террасы. Вечерний воздух был прохладен и влажен, пахло прелой листвой и дымком из дальних труб. Она прижалась к стене, давая глазам привыкнуть к темноте, и затем, крадучись, как тень, двинулась вдоль фасада к флигелю.

Окно комнаты Кузьмина на первом этаже было темно. Но, присмотревшись, она заметила слабый отсвет – не от лампы, а будто от прикрытой свечи или фонаря. Затем тень зашевелилась, и через несколько секунд задняя дверь флигеля тихо скрипнула. На порог вышел Кузьмин. Он был одет не в ливрею, а в тот самый тёмный, грубый пиджак и мягкую фетровую шляпу, надвинутую на глаза. В его руках был небольшой свёрток.

Он огляделся, но Елизавета успела присесть за куст спиреи. Убедившись, что вокруг никого нет, Кузьмин быстрым, уверенным шагом направился не к парадным аллеям, а вглубь парка, к старой еловой посадке.

Сердце Елизаветы колотилось так громко, что ей казалось, его слышно за версту. Она ждала, пока он скроется за первыми деревьями, и затем, пригнувшись, пустилась вслед, стараясь ступать на мягкую траву, а не на хрустящий гравий.

Кузьмин шёл быстро, явно зная дорогу. Он вёл её по самой глухой, заброшенной тропинке, туда, где когда-то была беседка, а теперь остались лишь обломки колонн, увитые плющом. Здесь, в почти полной темноте под сомкнувшимися кронами елей, он остановился.

Елизавета спряталась за толстым стволом старого дуба, в двадцати шагах от него. Она едва дышала, вжавшись в кору.

Кузьмин недолго ждал. Минуты через две из-за развалин беседки появилась другая фигура. Высокая, худая, в длинном плаще и цилиндре. Незнакомец. Он подошёл почти вплотную к Кузьмину. Разговор вёлся шёпотом, слов не было разобрать, но интонации были резкими, требовательными.

Незнакомец что-то протянул Кузьмину – маленький, блеснувший в лунном свете предмет. Кузьмин взял, кивнул, и затем отдал свой свёрток. Тот, что он нёс из дома. Незнакомец быстро развернул его, заслонив своим телом от глаз Елизаветы. Он что-то проверил, снова свернул и спрятал под плащ.

Затем он сделал шаг назад и сказал что-то громче, одно слово, которое донеслось до Елизаветы сквозь ночную тишину:

«…завтра…»

Кузьмин снова кивнул, уже почти подобострастно. Незнакомец резко развернулся и растворился в темноте между деревьями так же бесшумно, как и появился.

Кузьмин ещё несколько секунд стоял на месте, потом потёр лицо ладонью – жест усталости или отчаяния. Затем он сунул в карман то, что получил, и тем же быстрым шагом пошёл обратно, к флигелю.

Елизавета не двинулась с места, пока звук его шагов не затих вдали. Она медленно выдохнула, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Она только что стала свидетельницей тайной встречи. Кузьмин передал что-то незнакомцу. Что? Часть манускрипта? Ключ? И получил что-то взамен – деньги? Инструкции?

И слово «завтра» висело в воздухе угрозой. Что должно случиться завтра?

Осторожно, оглядываясь через плечо, она выбралась из ельника и почти бегом бросилась к дому. Ей нужно было немедленно найти Воронцова. Теперь у них было не просто подозрение, а прямое доказательство связи Кузьмина с внешними силами. И счёт пошёл на часы.

Она уже подбегала к террасе, когда из тени колонн вышел Николай Ржевский. Он был безупречно одет, с сигарой в руке, и его улыбка в полумраке казалась волчьей.

– Графиня! Какая неожиданная встреча. Прогуливаетесь в такой поздний час? Одиноко как-то… и опасно. В парке, говорят, нечисто.

Его голос был сладким, но глаза, холодные и оценивающие, скользнули по её тёмному платью, по взволнованному лицу.

– Я… подышала воздухом, – с трудом выдавила Елизавета, стараясь выровнять дыхание.

– Понятно, – протянул Ржевский, выпуская кольцо дыма. – Только смотрите, не простудитесь. И не наткнитесь на что-нибудь… неприятное. Ночью тут всякое водится.

Он кивнул ей с преувеличенной учтивостью и не спеша пошёл к дому, оставив её стоять на холодном ветру с леденящим душу ощущением, что её не только видели, но и поняли. Игра становилась слишком опасной. И ночь, прикрывавшая слежку, теперь могла прикрыть и нечто худшее.

Глава 11. Покушение

Встреча с Ржевским оставила во рту привкус металла и страха. Его слова были не предостережением, а намёком, почти признанием: он знал, что она не просто гуляла. Елизавета, едва сдерживая дрожь, почти вбежала в дом через террасу. Она должна была немедленно найти Воронцова.

В холле было пусто, лишь тускло горела одна лампа. Она знала, что следователь отправился к отцу в кабинет на втором этаже. Поднимаясь по лестнице, она услышала приглушённые голоса за дверью – низкий, усталый голос графа и ровный, настойчивый тон Воронцова. Спорили. Она замерла у двери, не решаясь войти и прервать этот важный разговор. Но её нервное напряжение требовало действия.

Решив не ждать, она спустилась обратно и прошла в маленькую гостиную, где утром допрашивали слуг. Здесь было темно и тихо. Она зажгла свечу на камине и, чтобы успокоить дрожащие руки, принялась расхаживать по комнате, мысленно восстанавливая картину увиденного: тёмная фигура незнакомца, свёрток, слово «завтра»…

Прошло, наверное, полчаса. Шаги в коридоре заставили её вздрогнуть. Но это был не Воронцов, а Анна Петрова, нёсшая поднос с пустым чайником.

– Графиня, вы здесь? – испуганно прошептала горничная, увидев её. – Господин следователь просил передать, чтобы вы ждали его в библиотеке. Он скоро подойдёт.

Елизавета кивнула с облегчением. Библиотека была хорошим местом – светлым, знакомым, с книгами, которые всегда давали ей чувство защищённости. Она потушила свечу и вышла в коридор.

Чтобы попасть в библиотеку, нужно было пройти через главный холл и подняться по другой, более узкой лестнице в восточном крыле. Она двинулась туда, но, проходя мимо полуоткрытой двери в бальную залу, услышала оттуда тихий, но отчётливый звук – мягкий скрип паркета, будто от осторожного шага.

Она остановилась. В зале не должно было никого быть в такой час. Любопытство пересилило осторожность. Она приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, заливал пустую залу призрачным серебристым сиянием. Всё было пусто. Только тени от колонн лежали длинными полосами на полу. Должно быть, ей померещилось. Она уже собиралась закрыть дверь, когда движение в самой глубине залы, у выходов в парк, заставило её снова замереть.

Там, в тени тяжёлой портьеры, стояла фигура. Невысокая, коренастая. Степан Кузьмин. Он не двигался, просто стоял и смотрел в её сторону. Смотрел прямо на неё, будто знал, что она там. И в его позе не было обычной служебной скромности. Была напряжённая, хищная готовность.

Ледяной ужас сковал её. Она резко отступила, захлопнула дверь и, не раздумывая, побежала. Не к лестнице в библиотеку, а обратно, через холл, к главному выходу в парк. Ей нужно было на воздух, нужно было найти Воронцова, но прежде всего – уйти из этого внезапно ставшего ловушкой дома.

Она выскочила на террасу. Ночь была теперь совсем тёмной, луна скрылась за облаками. Она бросилась вниз по ступеням и свернула на первую попавшуюся аллею, ведущую вглубь парка, подальше от дома. Её платье цеплялось за кусты, дыхание сбивалось.

Она пробежала, не оглядываясь, минут пять, пока не оказалась у старого пруда с полуразрушенной беседкой. Здесь она остановилась, прислонившись к стволу ивы, пытаясь отдышаться и сообразить, что делать дальше. Тишина вокруг была абсолютной, даже лягушки молчали.

И тогда она услышала шаги. Тяжёлые, быстрые, уверенные. Не один человек. По гравию аллеи, по которой она только что прибежала.

Она отпрянула в тень ивы, прижавшись к стволу. Из темноты вышли две фигуры. Первую она узнала сразу – коренастую, в тёмном пиджаке. Кузьмин. Второй был выше, худее, в длинном плаще. Тот самый незнакомец из ельника.

Они остановились в десяти шагах от неё, не замечая её в глубокой тени.

– Здесь? – тихо спросил незнакомец. Голос был низким, с лёгким акцентом, который она не смогла определить.

– Должна быть где-то тут, – ответил Кузьмин. – Я видел, как она побежала сюда. Не могла далеко уйти.

– Найди. И кончай быстро. Нельзя оставлять свидетелей. Особенно таких.

Елизавета почувствовала, как земля уходит из-под ног. Они говорили о ней. Они пришли за ней.

Кузьмин что-то буркнул в ответ и сделал шаг в её сторону, его глаза в темноте блеснули, как у волка. Он шёл прямо на неё.

Инстинкт самосохранения пересилил паралич. Она рванулась с места, выскочив из-под ивы, и побежала вдоль берега пруда, к густой чаще молодого ольшаника. Сзади раздался хриплый окрик и тяжёлые шаги погони.

Она бежала, не разбирая дороги, ветки хлестали её по лицу. Задыхаясь, она споткнулась о корень и упала на колени. Оглянулась. Кузьмин был уже близко, его рука была занесена, в ней блеснуло что-то короткое и тупое – не нож, а, возможно, кастет или тяжёлая перчатка.

В этот момент из темноты, сбоку, метнулась тень. Быстрая, как молния. Раздался глухой удар, стон, и Кузьмин отлетел в сторону, грузно рухнув на землю.

Перед Елизаветой, заслоняя её собой, стоял Пётр Воронцов. Он был без сюртука, в одной жилетке, его волосы растрёпаны, но в руках он держал тяжёлую дубовую трость, которую, видимо, подхватил на бегу. Его лицо в полумраке было бледным и абсолютно спокойным.

– Встаньте, графиня, – сказал он тихо, не отводя глаз от темноты, где замер незнакомец. – И отойдите за дерево.

Незнакомец, увидев Воронцова, не стал вступать в бой. Он резко свистнул – коротко, два раза. Лежавший на земле Кузьмин застонал и попытался подняться.

– Уходим, – бросил незнакомец, и они оба, отступая, растворились в ночи так же быстро, как и появились.

Воронцов не стал преследовать. Он опустил трость и повернулся к Елизавете.

– Вы ранены?

Она, всё ещё дрожа, покачала головой, не в силах вымолвить ни слова.

– Как вы оказались здесь? Я велел ждать в библиотеке.

– Кузьмин… он был в зале… он смотрел на меня… – с трудом выдавила она.

Воронцов кивнул, его лицо стало ещё суровее.

– Значит, они решили действовать. «Завтра» наступило раньше. – Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Его пальцы были твёрдыми и тёплыми. – Здесь больше не безопасно. Ни в парке, ни в доме. Пойдёмте. Нам нужно укрытие. И нужно действовать. Сейчас же.

Первое покушение провалилось. Но оно ясно дало понять: опасность перешла от краж и угроз к открытой войне. И Елизавета из свидетеля и помощницы превратилась в главную мишень.

Глава 12. Допрос горничной

Укрытием стал кабинет графа. Воронцов запер дверь на ключ, который взял у ошеломлённого и испуганного хозяина дома, и поставил тяжёлый стул под ручку. Граф Александр, выглядевший после ночного разговора со следователем, постаревшим на десять лет, сидел в своём кресле, бессильно опустив голову на руки. Елизавета, всё ещё бледная, но уже собравшая волю в кулак, сидела напротив, на диване, кутаясь в плед, который принесла Анна.