Четвёртый Рубеж

Максим спустился в яму, провел рукой по холодному, ребристому кожуху пулемета. Пальцы ощутили тяжесть и мощь. Это было не просто оружие. Это был аргумент. Весомый, 60-килограммовый аргумент.

– Забираем всё, – сказал он, поднимая глаза на отца. – Это наш билет в жизнь.

Перетаскивали до рассвета. Это была тяжелая логистическая операция. Максим укладывал груз в салон УАЗа по всем правилам инженерной науки.

На самый пол, ровным слоем, легли цинки с патронами, ящики с гранатами и тротилом – самый тяжелый и опасный груз, создающий базу. Сверху – тела пулеметов, укутанные в промасленную ветошь. Станки Соколова пришлось снять с колес и уложить плашмя, переложив старыми ватными одеялами, чтобы не гремели на ухабах.

– Теперь маскировка, – скомандовал Максим.

Поверх арсенала набросали сиденья, старые половики, а уже на них начали громоздить мешки с картошкой, сетки с капустой, какие-то узлы с одеждой. Вдоль бортов расставили несколько клеток с крольчихами и оплодом. Остальные клетки с кроликами утеплили по бокам сеном, комбикормом и зерном.

– С виду – цыганский табор или беженцы-барахольщики, – удовлетворенно кивнул Николай, закрывая задние двери, которые теперь закрывались с трудом из-за распиравшего салон добра.

УАЗ заметно просел. Рессоры выгнулись в обратную сторону, но держали.

– Ничего, дотянет, – оценил Максим, пиная колесо. – Зато по гололеду пойдет как утюг, прижатый к земле.

Когда последний мешок лег поверх смертоносного железа, небо на востоке начало сереть.

* * *

Утром, ровно в девять, пришел Степан. Он явился не один – с десятком бойцов. Они окружили двор полукольцом, демонстративно поигрывая оружием. У кого-то были «калаши» (явно ментовские, укороченные), у кого-то дорогие охотничьи карабины с оптикой, у пары шестерок – помповые дробовики. Пестрая банда, но опасная своей численностью.

Степан вошел в распахнутые ворота, улыбаясь. Он был в хорошей дубленке, в меховой шапке, сытый, румяный. Хозяин жизни. Улыбка у него была широкая, белозубая, но глаза оставались холодными и неподвижными, как рыбьи льдинки на дне проруби.

Максим стоял на крыльце, курил дешевую сигарету. Руки в карманах штанов. Вид расслабленный, даже чуть испуганный, плечи опущены. Актерская игра – тоже часть тактики.

– Ну что, гости дорогие, – пробасил Степан, останавливаясь в центре двора. – Надумали? Время вышло. Часики протикали.

Николай вышел следом, держа в руках старую курковую двустволку, переломил ее, показывая пустые патронники. Жест покорности.

– Надумали, Степа. Уезжаем мы. Сын вот… забирает. Не хотим мешать вашему… порядку.

Степан довольно хмыкнул, качнувшись с пятки на носок.

– Правильное решение. Мудрое… Что вывозите?

Он подошел к УАЗу, заглянул в боковое окно салона, прижавшись лицом к стеклу. Потом дернул ручку сдвижной двери.

Максим напрягся. Рука в кармане сжала рукоять ножа. Если он сейчас полезет рыться вглубь…

Но Степан лишь брезгливо сморщился. В нос ему ударил густой запах крольчатника и прелой картошки. Прямо перед входом стояли клетки с перепуганными животными, а за ними высилась стена из грязных мешков и старых матрасов.

– Да барахло, – пожал плечами Максим, подходя ближе. – Одежду, картошку на еду, кроликов вот. Жрать-то что-то надо в дороге. Инструмент отцовский в глубине лежит.

– Инструмент – это хорошо. Инструмент оставьте. Нам нужнее. У нас мастерские стоят.

– Степан, – Максим сделал голос просящим. – Ну имей совесть. Там старье, дедовские рубанки да стамески. Отец без них зачахнет. Дай старику радость оставить. А тяжелое мы не брали, станки-то не вывезешь.

Степан еще раз окинул взглядом просевший почти до брызговиков УАЗ.

– Вижу, нагрузили вы его знатно. Рессоры-то не лопнут?

– Картошка тяжелая, – развел руками Максим. – Да и соленья мать взяла. Банки.

– Ладно. Хрен с вами. Забирайте свои банки и кроликов. Но стволы – сдать. Все. Это закон. Гражданским оружие не положено. Только дружине.

Николай с тяжелым, театральным вздохом протянул двустволку.

– Забирай. Отслужила свое. И я отслужил.

Максим достал из-за двери старую «мелкашку» ТОЗ-8, потертую, без магазина.

– И это бери. Больше нет ничего.

Степан принял оружие, передал его одному из своих подручных. Осмотрел с презрением.

– Музей… Рухлядь. Ну ладно. Валите. Даю час на сборы. Чтобы через час духу вашего тут не было.

Он развернулся по-хозяйски и пошел к выходу, бросив через плечо:

– И помните мою доброту. Другие бы вас просто в расход пустили, а дом забрали с потрохами. А я отпускаю. Цените.

Когда ворота закрылись за спинами бандитов и шум их шагов стих, Максим сплюнул окурок в снег и растер его подошвой. Лицо его мгновенно изменилось. Исчезла просительная гримаса, появился волчий оскал. Глаза стали жесткими, расчетливыми.

– Поверил, – сказал он. – Купился на спектакль. Думает, мы сломлены. Думает, мы – овцы.

– Час у нас есть, – Николай посмотрел на командирские часы на запястье. – Успеем?

– Должны. Степан сейчас пить пойдет за победу. Охрану ослабит. Борис, готовь «коктейль». Мы устроим им прощальный салют.

* * *

Уходить просто так, по-тихому, было нельзя. Стратегически неверно. Степан поймет обман, как только его люди сунутся в дом и увидят, что самое ценное вывезено, а подполы пусты. Или решит догнать их просто ради забавы, по пьяной лавочке, чтобы отобрать и то «барахло», что разрешил вывезти. На трассе они легкая добыча. Нужно было отвлечь его. Сильно отвлечь. Создать хаос, в котором про беглецов просто забудут.

Борис, бледный от напряжения, но решительный, взял канистру и пробрался задами, через проломы в заборах, к хозяйственному двору Степана. Там, рядом с его особняком, стоял огромный деревянный сеновал, полный сухого сена, и склад ГСМ – цистерны с соляркой и бензином, реквизированные у колхоза. Охрана была, двое часовых, но они уже праздновали победу шефа – пили самогон в тепле караулки, смеясь и обсуждая, как будут делить дом Николая.

Борис не стал мудрить с электроникой. Пропитанная бензином ветошь, обмотанная вокруг канистры, простейший таймер из сигареты, примотанной к десятку сухих спичек. Старый партизанский способ, надежный как лом. Он заложил заряд под настил склада ГСМ, где пролитое топливо пропитало землю на метр вглубь.

Он вернулся к машинам за десять минут до дедлайна, запыхавшийся, с горящими глазами.

– Готово? – спросил Максим, уже сидя за рулем УАЗа.

– Думаю через пару минут рванет.

Они вывели караван за околицу. УАЗ натужно ревел, двигатель работал внатяг. В салоне было тесно – Борис сидел на переднем сиденье рядом с отцом, потому что сзади места для людей просто не осталось. Все пространство до самого потолка было забито "слоеным пирогом": снизу война, сверху быт.

Следом шла «Нива» под управлением отца, мать сидела рядом, прижимая к груди икону и кота.

И тут небо за спиной разорвалось.

Сначала была беззвучная, ослепительно-белая вспышка… Сначала была беззвучная, ослепительно-белая вспышка, осветившая снег в радиусе километра призрачным светом. Потом пришел звук – глухой, утробный удар, от которого дрогнула мерзлая земля и посыпался иней с деревьев. Бочки с топливом рванули детонацией паров, воспламенив сеновал мгновенно.

Огненный шар вспух над центром деревни, поднимаясь в черное небо, как маленькое злое солнце.

В деревне начался ад. Крики людей, истеричный вой собак, беспорядочная стрельба в воздух, набат церковного колокола, в который кто-то начал бить с перепугу. Люди Степана, забыв про беглецов, метались по двору, пытаясь спасти свое добро, выкатывали снегоходы, выводили лошадей. Пожар – страшный враг в деревянной деревне зимой. Им теперь было не до погони.

– Пошла жара, – зло усмехнулся Николай в рацию.

– Газу! – скомандовал Максим. – Уходим на лед!

Машины рванули вперед. УАЗ шел тяжело, но мягко. Перегруженная подвеска глотала неровности, огромная инерционная масса не давала машине скакать на кочках, буквально впечатывая колеса в наст. Груженая под завязку "Нива" с прицепом шла позади.

Максим чувствовал машину спиной. Три «Максима» и ящики с боекомплектом, лежащие прямо за его спиной, на полу, давили на оси, создавая идеальное сцепление.

– Хорошо идет, тяжело, как танк, – прокричал он Борису сквозь рев мотора. – Центр тяжести низкий, не опрокинемся!

Они везли с собой свою крепость. Внутри, под слоем картофеля, капусты и заготовок, дремала стальная мощь, готовая проснуться по первому щелчку затвора.

Максим взял тангенту рации.

– «Крепость», я «Странник»… Всё по плану. Возвращаемся . Встречайте.

Сквозь треск помех пробился родной голос Вари:

– «Странник», слышу тебя! Ждем!

Впереди была долгая дорога домой. И Максим знал: они дойдут. Обязательно дойдут. Тяжесть машины придавала уверенности – это была не тяжесть ноши, а тяжесть силы.

Глава 5. Тени на дороге и последний рубеж перед домом

* * *

Караван полз по ночной дороге, как раненый зверь – медленно, настороженно, но упорно. УАЗ впереди рычал глухо, прокладывая колею в снегу, "Нива" на сцепке следовала послушно, а прицеп позади скрипел , словно жалуясь на каждый ухаб. Николай вел головную машину уверенно, без лишней спешки, зная эти места как свои пять пальцев. Максим сидел рядом, автомат на изготовке, взгляд цепко обшаривал тьму по сторонам. Борис и Екатерина в "Ниве" молчали – она дремала положив руку и поглаживая свернувшегося в клубочек на её коленях Барсика. Борис держал руль, готовый в любой момент рвануть в сторону.

Зарево пожара позади угасало, растворяясь в ночной мгле. Степан наверняка уже понял, что произошло, а его люди метались в дыму, спасая, что осталось. Но это давало им фору – час, может, два. Достаточно, чтобы уйти за перелесок и раствориться в тайге.

– Он пойдёт за нами, – тихо сказал Николай, не отрываясь от дороги. – Степан не из тех, кто забывает обиды. А мы от него не просто удрали – мы его унизили.

Максим кивнул, не отвечая. Он думал о том же. Деревня была для Степана не просто поселением – это был его проект, его порядок. А они вырвали из него кусок: людей, машины, ресурсы. И оставили след в виде пепла. Преследование было неизбежно. Вопрос только в том, когда и как.

Морозный ветер всё-таки находил дорогу внутрь, пробираясь через щели в кузове, и Екатерина плотнее закуталась в тулуп. Мысли снова уносили её домой – к избе, к внукам, которых она не видела уже три года.

«Скоро, – шептала она про себя. – Скоро, мои родные, будем вместе».

Но тревога не отпускала. Дорога была опасной, враги – близко. Перед глазами вставали привычные движения: как она упаковывала клетки с кроликами, как с жалостью рубила и ощипывала кур перед отъездом оставив живой только наседку на яйцах (другие не смогли бы выдержать переезд в мороз, а наседку на дюжине яиц везли в уютном коробе в Ниве) . Всё это было не просто хозяйством – их жизнью, их будущим.

– У него лошади, снегоходы… если решится – догонит, – продолжал отец. – Но в такой мороз далеко не сунутся. А мы – на колёсах. Если выдержим темп…

УАЗ дёрнулся внезапно, будто споткнулся. Мотор закашлялся и замолк. Свет фар потух. Николай выругался, повернул ключ ещё раз: стартер завыл, но двигатель не схватил.

– Бать, Топливо? – коротко спросил Максим, уже вскидывая автомат и оглядывая тёмную дорогу.

– Нет… электрика, – ответил отец. – Чую, контакт хреновый!

Борис выскочил сзади, высвечивая фонариком колею и снежные бугры. Николай распахнул водительскую дверь и резко откинул сиденье. Под ним, в металлическом ящике, стоял аккумулятор.

Максим склонился рядом, снял перчатки. В кабине хоть и с открытой дверью, было терпимо – дыхание не превращалось в иней, пальцы не немели сразу. Луч фонаря выхватил причину: клемма ослабла, на меди – серый налёт, следы влаги. Контакт «дышал» – то есть, то нет.

– Пару минут, – сказал он спокойно.

Голые пальцы чувствовали металл, резьбу, каждый щелчок ключа. Максим зачистил контакт, подтянул клемму, проверил – крепко. За спиной Николай уже стоял с автоматом, всматриваясь в ночь. Борис замер у кормы, не гася фонарь. Екатерина вышла из «Нивы», прижимая к груди ружьё. Сердце колотилось, но руки были удивительно спокойны.

«Только бы не сейчас… Господи, сохрани».

Две минуты растянулись в пять, но наконец Максим захлопнул ящик, вернул сиденье на место и быстро натянул перчатки.

– Пробуй.

Николай повернул ключ. Мотор хрипло дернулся – и ожил, заурчал ровно, уверенно. Звук показался слишком громким для этой ночи, но он означал жизнь. Все разом выдохнули.

Максим сел на место, хлопнул дверью.

– Движемся. Без остановок до рассвета.

Но внутри него росло ощущение: они оставляют след. Не только колею в снегу, но и что-то большее – вызов, который эхом разнесётся по этой земле. Тайга вокруг казалась живой: деревья скрипели от мороза, снег искрился в лунном свете, а где-то вдали выл ветер, словно предупреждая о грядущих бедах. Максим подумал о Варе, о детях – они ждут, верят в него. "Мы обязательно вернёмся", – пообещал он мысленно.

* * *

Расцветало. Они прошли уже километров тридцать, по верхней объездной чтобы запутать преследователей. Тайга здесь была гуще, стволы смыкались плотнее, и дорога сужалась до тропы. Снег хрустел под колёсами, но был достаточно податлив и рыхл, и сильно не затруднял проезд. Тайга молчала, только редкий треск веток нарушал тишину.

Впереди показался старый мост через замёрзшую речку – узкий, деревянный, с недостающими балками, покрытый толстым слоем инея и снега. Николай притормозил, оценивая риск.

– Не выдержит весь караван сразу, – сказал он. – Сначала УАЗ, потом "Нива" с прицепом по отдельности.

Максим вышел, осмотрел конструкцию. Мост скрипел под ногами, но держал. Он кивнул отцу, и УАЗ медленно, пополз вперёд. Доски стонали, как живые, но не ломались. Когда машина оказалась на той стороне, Максим махнул Борису.

"Нива" тронулась, прицеп заскрипел. Всё шло гладко – до середины. Вдруг слева, из-за елей, раздался треск ломающихся веток и рëв моторов. Максим вскинул автомат, но было поздно: из кустов вылетел снегоход, за ним второй. На них сидели люди Степана – бородатые, в ватниках, с ружьями наперевес. Их лица были красными от мороза, глаза горели злобой и отчаянием.

– Засада! – заорал Николай, хватаясь за винтовку.

Выстрелы загремели одновременно. Пули засвистели, одна ударила в борт УАЗа, пробив его, другая – в снег у ног Максима, взметнув ледяную пыль. Он упал за сугроб, открыл ответный огонь – короткими очередями, целясь в снегоходы. Один из них вильнул, водитель свалился в снег, машина врезалась в дерево с громким треском, снежная пыль взвилась столбом.

Борис в "Ниве" дал газу, но прицеп зацепился за балку. Машина встала, мотор ревел, колёса буксовали в снегу. Екатерина высунулась из окна, выстрелила из ружья – картечь разнесла фару приближающегося снегохода. "Вот вам, гады!" – кричала она, перезаряжая.

Максим перекатился, прицелился в второго преследователя. Выстрел – и тот осел, хватаясь за плечо, кровь окрасила снег алым. С того же направления где ранее выскочили снегоходы, крича и нокая показались ещё трое – на лошадях. Они скакали к мосту, стреляя на ходу, пули рвали в щепки деревья на линии огня, одна задела ветку над головой Максима.

– Отцепляй прицеп! – крикнул Максим Борису. – Мать, отходи!

Николай уже стрелял с той стороны, прикрывая. Одна пуля срикошетила от металла, ударила в плечо Максима – боль обожгла, как раскалённый прут. Кровь потекла по рукаву, но рана была поверхностной – не критичной. Он стиснул зубы и продолжил стрелять, отступая шаг за шагом. "Не сейчас, – подумал он. – Не здесь".

Екатерина, увидев кровь сына, замерла на миг, ужас сжал сердце: "Максим!" Но потом выстрелила снова, отгоняя нападавших. – Господи Боже, помоги нам, —а она, перезаряжая ружьё дрожащими руками. В её голове мелькали образы: дети, дом, мирная жизнь – всё, за что она борется.

Максим подбежал к "Ниве", помог отцепить сцепку. Прицеп остался на мосту, "Нива" рванула вперёд, переползая на ту сторону с визгом шин.

Преследователи притормозили лошадей, так как их было меньше , и лошади совсем потеряли темп, спотыкаясь в сугробах. Последний выстрел Максима уложил ближайшего пешего. Остальные спешились и залегли, не решаясь лезть под огонь.

– Уходим! – заорал Николай.

Они запрыгнули в машины и рванули вперёд, оставляя мост и прицеп позади. В прицепе остались клетки с кроликами, мешки с кормами и часть запасов, но пулемёты и основное оружие были в машинах. Главное – люди были целы. Дорога уходила в лес, и ветер заметал следы, но Максим знал: это не конец погони. Рана ныла, кровь сочилась, но он игнорировал боль, фокусируясь на дороге.

* * *

Пока машины неслись по лесу, Максим перевязывал рану на ходу. Боль пульсировала, как живое существо, отдаваясь в виске, но он заставил себя отвлечься, вспомнив, как три года назад, в первые дни "Флюкса", он учил Бориса стрелять. Тогда мальчишка был напуган, руки тряслись, глаза полны ужаса от хаоса вокруг. Но Максим говорил спокойно: "Научишься обращаться с оружием и метко стрелять, это тебе придаст уверенности и огородит от беды. ". А сегодня он спас бабушку, не дрогнув.

Город в хаосе. Они с Борисом на крыше, с той же "Сайгой". Вокруг – крики, дым от пожаров, а в воздухе витал запах страха и гари. Улицы были заполнены "туманами" – людьми, потерявшими разум. "Смотри на мишень, дыши ровно. Выстрел – как точка в конце предложения. Чёткая, неизбежная". Борис попал в консервную банку с третьего раза, и его глаза загорелись триумфом. "Хорошо. Теперь представь, что это не банка. Это тот, кто хочет отобрать у нас дом". Следующий выстрел был идеальным, эхом разнёсся по пустым улицам. – Ну вот видишь, сын, могëшь. , – тогда Максим, и Борис кивнул, крепче сжимая оружие.

Максим улыбнулся сквозь боль. Уроки не пропали даром. Но рана напоминала: цена выживания растёт с каждым днём. Екатерина, сидящая сзади, помогала ему перевязыватся. Её лицо было бледным, глаза – полны тревоги. – Сынок, держись, —а она, помогая затянуть повязку.

Через час они остановились в глубокой лощине, скрытой от глаз густым ельником. Осмотрели машины – УАЗ был помят, с пробоинами в борту, но шёл. "Нива" – целая, только стекло треснуло от рикошетной пули. Но прицепа не было, и это било по планам: потеряны крупные кролы, все корма, и кое какие заморозки которые Екатерина так тщательно заготавливала на зиму. Она смотрела на пустое место за "Нивой" с грустью: "Мои ушастики, как жалко то… Эх!"

– Вернёмся? – спросил Борис, сжимая кулаки, его дыхание вырывалось белыми облачками.

– Нет, – ответил Максим. – Они ждут. Мы потеряем время, а они встретят нас с новыми силами. Идём вперёд. Добычу найдём по дороге. Живности вокруг хоть отбавляй, не то что раньше.

Екатерина молча кивнула, перевязывая рану сына свежим бинтом. Её пальцы дрожали – не от холода, а от пережитого. "Я стреляла… в людей", – подумала она, и желудок сжался. Но она не показала слабости, только крепче затянула узел. "Ради семьи – всё выдержу".

Николай смотрел на карту, разложенную на капоте, его лицо освещал фонарик.

– До твоего дома – километров сто семьдесят. Если не петлять – два дня. Но Степан знает, куда мы едем. Он может обогнать по другой дороге, собрать союзников из других поселений.

– Пусть попробует, – сказал Максим, хлопнув по ящику с "Максимом". – У нас теперь аргументы посерьёзнее. Но нужно планировать наперёд, не дать им шанса.

Они перекусили всухомятку – хлебом с вареной маролятиной, яйцами и соленым ароматным салом, запивая хвойным отваром из термоса. Екатерина суетилась стараясь, всех накормить. В её голове крутились воспоминания о мирной жизни: о саде, о внуках, о тепле печи. Борис ел молча, но его глаза горели решимостью – адреналин разогнал в нём жажду битвы, не смотря на усталость.

* * *

Ночёвку устроили в УАЗе в скрытой чаще. Огонь не разводили – слишком рискованно, дым мог выдать. Ели чуть подогретое (на выхлопной тубе вебасты), сидя в полумраке, освещённом лишь фонариком. На откидном столике, при его тусклом свете, Максим разложил карту.

– Мы не просто едем домой. Мы несём укрепление крепости. Если Степан нагонит – встретим. Но лучше – опередим. Борис, завтра на рассвете идем с тобой на разведку. Отец, занимаешься подготовкой пулемётов. Мама – медикаменты и еда.

Николай кивнул, в глазах – одобрение.

– Ты вырос, сын. Не просто выживальщик – командир. Но помни: семья – это не солдаты. Особенно мать. Она не привыкла к такому.

Максим взглянул на Екатерину, которая сидела в углу, перебирая аптечку. Она выглядела уставшей, но решительной.

– Мама, ты в порядке? – спросил он тихо, подходя ближе.

Она подняла голову, улыбнулась слабо, но в глазах мелькнула тень.

– В порядке, сынок. Просто… всё это. Стрельба, кровь. Я всю жизнь варила супы, растила детей, лечила соседей. А теперь… ружьё в руках, и эта кровь на снегу. Не могу выкинуть из головы.

Максим, положил руку на её плечо. Его голос был мягким, но твёрдым.

– Ты спасла нас сегодня. Без твоего выстрела снегоход был бы ближе, и кто знает… Но если тяжело – скажи. Мы найдём способ, чтобы ты была в тылу.

– Нет, – покачала она головой, сжимая его руку. – Я выдержу. Ради вас, ради Милы и Андрея. Но… страшно, сынок. А если завтра снова? Если не смогу?

Николай пододвинулся, обнял жену за плечи.

– Катя, ты сильная. Помнишь, как в голодные девяностые смогла обеспечить уют и тепло дома? Это то же самое. Только враг теперь не голод, а люди.

Она кивнула, вытирая слёзу.

– Ладно. Расскажи, как с пулемётом обращаться. Если придётся…

Максим кивнул, достал схему.

– Слушай: держи крепко, ноги расставь для устойчивости. Стреляй коротко – по три-четыре, не больше, чтобы не заклинило. Цель – техника, не люди. Если сомневаешься – дыши глубоко, вспоминай дом. Мы рядом.

Она повторила движения, и сомнения отступили чуть.

Николай тем временем проверял оружие, смазывая механизмы маслом из фляги. Борис чистил автомат, его движения были точными, как у отца. Тишина в машине была напряжённой, но сплачивающей – они были вместе.

Максим не ответил сразу. Он смотрел в тьму за окном. Тени шевелились – или это ветер? Дорога назад была тяжелее пути туда. Но теперь они были не вдвоём – они были кланом. И это меняло всё. "Мы вернёмся домой, – подумал он. – Любой ценой". Ветер завыл сильнее, словно вторя его мыслям.

* * *

Утро второго дня выдалось неожиданно ясным. Мороз спал до минус двадцати восьми, небо выцвело до почти летней синевы, а солнце, низкое и холодное, резало глаза, как осколок стекла. Снег искрился, словно усыпанный алмазами, но красотой этой не было времени наслаждаться.

Они остановились на возвышенности, откуда открывался вид на широкую долину и старую дорогу, которая когда-то была основной к городу. Максим лежал на животе, прижавшись к снегу, бинокль в руках. Рядом – Николай и Борис. Екатерина осталась внизу, у машин, держа за рукояти один из «Максимов», уже собранный на триноге и подготовленый к стрельбе. Её руки нервно подрагивали – она никогда не стреляла из такого, и мысль об этом пугала.

– Видишь? – тихо спросил Николай, кивая на дальний край долины.

Максим молча кивнул.

По шоссе, километрах в двенадцати от них, двигалась колонна. Небольшая, но чёткая. Три снегохода впереди, за ними – два грузовика (старый «ЗИЛ» и «Урал»), потом ещё два снегохода в замыкании. На грузовиках – люди, много людей. Примерно сорок-пятьдесят бойцов, вооружённых до зубов: винтовки, пулемёты, даже гранаты. Над одной из машин развевался самодельный флаг – чёрный квадрат с белым крестом и красной каймой, символ какой-то новой "власти", возможно, религиозной или бандитской.

– Это уже не Степан, – хрипло произнёс Николай. – Это кто-то покрупнее. Степан, скорее всего, доложил «выше». Или продал информацию за долю в добыче.

Максим медленно опустил бинокль, его лицо было каменным, но внутри бушевала ярость.

– Сколько до города по прямой?

– Семьдесят два километра по старой трассе. По нашим лесным тропам – около ста. Они на машинах – быстрее нас, особенно по шоссе.

– Они быстрее, – сказал Борис. – Даже если будут осторожничать – дойдут до города раньше нас на часа три, может, на два. А там – наша крепость, Варя, дети…