Одна жизнь. Психологический рассказ

Одна жизнь

Психологический рассказ

Георгий Абрамов

© Георгий Абрамов, 2026

ISBN 978-5-0069-0390-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Ты задумываешься: а что, если наша жизнь – это и есть та самая книга? И все эти кошмары, что происходят, – это просто главы, которые кто-то уже давно написал. И мы просто читаем их, проживая.»

Сначала этого не замечаешь. Кажется, что ты решаешь, куда идти, что сказать, как поступить. Но потом начинаешь замечать невидимые строки.

Говоришь что-то, и вдруг осознаёшь: это уже было. Не в памяти, а глубже, как будто повторил чужую фразу. Выбираешь дорогу, и она ведёт туда, куда должна. Встречаешь людей, и их слова, поступки складываются в сюжет, который не сочинял.

Пытаешься вырваться. «Сам решу!» – говоришь себе. Делаешь шаг в сторону, пробуешь что-то неожиданное. Но мир мягко, но неумолимо подправляет.

И тогда приходит мысль: всё уже написано.

Не злым, не с умыслом. Просто так устроено. Есть невидимый автор, ведущий перо, а мы – персонажи, уверенные, что пишем свою историю.

Смеёмся, плачем, любим, спорим, боремся. Всё это выглядит как выбор. Но, если замедлиться и вслушаться, можно уловить ритм чужого повествования.

«Может, мы всё-таки можем переписать хотя бы строчку?»

Сидя у окна, я ощущаю гармонию: Это мой мир, мой момент, моя тишина.

Глава 1

В эти мгновения мир кажется простым и ясным. Когда папа берёт на руки, а мама смеётся, всё внутри наполняется тёплым, пульсирующим светом. Это не просто радость – это уверенность: меня любят, я в безопасности, всё правильно. Каждый смех, каждое шутливое прикосновение создают невидимый щит, за которым можно быть собой – шумным, неуклюжим, восторженным. Время словно замедляется, и в этом замедлении самое ценное – чувство, что ты нужен таким, какой есть.

В тот день наш дом наполнился радостью и весельем. Я, старший брат, и моя младшая сестра Лида решили устроить маленькое приключение. Мы забрались на диван и начали прыгать, как на личном батуте. Папа и мама с улыбкой наблюдали за нами. Папа предложил подкинуть нас вверх, чтобы мы почувствовали себя космонавтами. Лида с радостью согласилась, и папа осторожно поднял её в воздух. Она засмеялась так громко, что я тоже не смог сдержать улыбку.

Когда очередь дошла до меня, я немного занервничал, но папа заверил, что всё будет хорошо. Он крепко схватил меня за руки и подбросил вверх. Я почувствовал, как воздух обволакивает меня, и на миг показалось, что я парю в невесомости. Это было потрясающее ощущение! Мы с Лидой продолжали прыгать и смеяться, а папа горделиво смотрел на нас. Мы смеялись до тех пор, пока не заболели животики, но даже тогда не переставали улыбаться.

– Дети, – начал отец мягким, словно шелест осенних листьев, голосом. – Ваши имена – это не просто звуки. Это частичка нашей семьи, память о тех, кто был до нас.

Он посмотрел на сестру: – Ты, Лида, носишь имя моей мамы. Я всегда любил её за доброту и умение находить свет в самые тёмные дни. Она была как ангел, готовый помочь. Я хотел, чтобы этот свет и доброта жили в тебе.

Затем он обратился ко мне: – Ты, Гоша, получил имя моего отца. Дедушка Георгий был крепким, надёжным человеком. Он умел работать руками, знал цену труду и не отступал перед трудностями. Я хотел, чтобы его сила и стойкость передались тебе. Чтобы ты знал, что можешь справиться с любыми испытаниями.

Его голос дрогнул, словно камень, упавший в тихий пруд: – Мне было всего шесть, когда я потерял отца. А в двенадцать – маму. Остаться одному с братом было тяжело.

– Папа, а где твой брат? Ты о нём раньше не говорил, – спросил я, стараясь звучать непринуждённо.

После затяжной паузы, наполненной невысказанной печалью, он ответил:

– Он… он сейчас в тюрьме, сынок.

Эти слова не просто информировали меня, а открывали дверь в историю, полную боли и сожалений.

Мой отец, как выяснилось, тоже имел свои тёмные страницы в жизни. У него на коже было много наколок, как будто карта его прошлого. Он сам когда-то сидел в тюрьме. Это слово «срок» всегда ассоциировалось у меня с этими татуировками.

Каждый раз, глядя на них, я думал о том, сколько судеб было разрушено из-за азартных игр. Карты могут разрушить семьи и загубить жизни. Деньги тоже не всегда приносят счастье – они могут стать золотой клеткой и лишить человека человечности.

Нож – это символ разочарования, обиды и гнева. Он может привести к непоправимому. Водка же обещает забыть боль, но на самом деле только усугубляет её, затягивая в водоворот саморазрушения.

Надпись «Что это нас губит» не была обвинением, а скорее горьким осознанием. Она напоминала человеку о тонкой грани между удовольствием и гибелью. Я думаю, тот, кто носил эту надпись, не раз сталкивался с последствиями своих поступков и использовал татуировку как напоминание: «Помни. Не сдавайся. Ты сильнее». Эти наколки были его молчаливыми свидетелями, напоминанием о том, что жизнь не так проста, как кажется.

В городе Иркутске, среди привычных улиц и домов, живёт семья, которая для меня – настоящие герои. Нет, они не носят плащи и не спасают мир от злодеев. Их подвиги куда более приземлённые, но от этого не менее значимые. Это мои родители. Моя мама крановщик. Каждый день, когда город только просыпается, она уже на своём рабочем месте, в кабине огромной машины, парящей высоко над землёй. Её руки, крепкие и уверенные, ловко управляют рычагами, поднимая в воздух то, что другим кажется неподъёмным. Её взгляд, сосредоточенный и внимательный, ни на секунду не отрывается от груза, который она доверила своей машине. Она точно знает, что от её точности и ответственности зависит не только ход производства, но и безопасность людей. В её работе, казалось бы, столько металла и грохота, но я вижу в ней не просто работника, а настоящего архитектора, который строит будущее, поднимая на новый уровень всё, что требует её мастерства. А папа – стропальщик. Его задача – подготовить этот самый груз к полёту, надёжно закрепить его, чтобы он не сорвался в самый неподходящий момент. Когда он говорит о своей работе, его лицо всегда озаряет улыбка. Он объясняет, что быть стропальщиком – это не только про силу, но и про тонкую ювелирную аккуратность. Он научил меня самому главному: любая работа, какой бы тяжёлой или незаметной она ни казалась, может стать захватывающим приключением, если вложить в неё душу. Я смотрю на него и вижу, как он с лёгкостью и уверенностью справляется с задачами, которые требуют не только физической подготовки, но и острого ума, и недюжинного терпения.

Я горжусь ими безмерно. Горжусь не только тем, что они честно трудятся на заводе, внося свой вклад в жизнь города. Горжусь тем, что, возвращаясь домой, они не становятся просто уставшими работниками, а превращаются в любящих родителей. Они – наши главные защитники, наши ангелы-хранители. Они делают всё, чтобы в нашем доме всегда царили тепло, уют и счастье.

Каждый день для меня – это урок. Урок силы, стойкости, ответственности. И, конечно, любви. За ту любовь, которая окружает меня. И за пример, который они подают. Они показывают, что настоящие герои живут рядом с нами. Они честно трудятся и любят свою семью. Эти люди – герои моего Иркутска. И я счастлив быть их сыном.

Мы с моей младшей сестрой, казалось бы, обычные брат и сестра, но между нами было нечто большее, чем просто родство – невидимая нить доверия, сплетённая из общих секретов, смеха и, конечно же, защиты. Она была моей тенью, моим маленьким эхом, которое всегда следовало за мной, куда бы я ни отправился. Я помню, как она, ещё совсем кроха, с широко распахнутыми глазами смотрела на меня, словно я был её личным супергероем. И в какой-то степени я им и был. Наш двор был настоящей игровой площадкой, но порой и полем битвы. Там, где другие дети беззаботно носились, находились и те, чьи слова могли ранить, а поступки – обидеть. И моя сестрёнка, будучи младше и, быть может, более чувствительной, иногда становилась мишенью. Я никогда не забуду её нежный голосок, который, дрожа от обиды, звал моё имя. Это был сигнал. Сигнал, который мгновенно пробуждал во мне что-то первобытное, что-то, что заставляло забыть обо всём на свете, кроме её слёз. «Братик!» – слышал я издалека, и моё сердце сжималось. Я оборачивался, видел её, идущую ко мне с надутыми губами и блестящими от непролитых слёз глазами. Она никогда не кричала, никогда не жаловалась громко. Она просто подбегала, прижималась ко мне и тихо, но отчётливо говорила: «Меня… он обидел». И в этот момент мир для меня сужался до её маленькой фигурки. Всё вокруг теряло значение. Были только она, её обидчик и моё твёрдое намерение восстановить справедливость. Я не был самым сильным мальчишкой в округе, но когда дело касалось моей сестры, я чувствовал в себе силу медведя. Я не помню всех деталей тех стычек. Иногда это были просто строгие слова, которыми я обрушивался на обидчика. Иногда – более решительные действия, когда я вставал между ней и тем, кто посмел причинить ей боль. Но всегда, всегда я был там. Я был её щитом, её голосом, её крепостью. И, что самое главное, она знала это. Она знала, что может мне довериться. Знала, что я не оставлю её в беде. Это доверие было драгоценным, оно было нашей общей тайной, нашим невидимым договором. Когда она шла ко мне, чтобы рассказать о своей беде, она уже знала, что получит не только защиту, но и понимание. Я не смеялся над её слезами, не говорил, что это мелочь. Я видел её боль, и я хотел её унять. Эти моменты, когда я вступался за неё, были для меня не просто проявлением братских чувств. Это было осознание ответственности, это было рождение настоящего мужчины. И каждый раз, когда я видел, как её лицо расплывается в благодарной улыбке, после того как я «разбирался» с обидчиком, я чувствовал себя не просто старшим братом, а настоящим защитником.

Я хорошо помню свой первый снег. Проснулся утром – и не поверил глазам: за окном всё было белоснежным. Мир словно накрыло пушистым одеялом, а воздух наполнился тихой, почти волшебной тишиной. От радости я вскочил с кровати и тут же крикнул младшей сестре Лиде: «Собирайся! Поедем кататься на горках!» Быстро оделся, схватил санки с балкона и выбежал на улицу. Лида не заставила себя ждать – через минуту она уже стояла рядом, сияя от предвкушения. Горка находилась неподалёку. Снег падал большими мягкими хлопьями, словно кто-то сверху рассыпал сахарную пудру. Я вскочил на санки, Лида устроилась сверху – и мы с весёлым визгом помчались вниз! Но в самом низу ждал сюрприз: там оказалось небольшое болото, припорошённое снегом. Не успели мы опомниться – плюхнулись прямо в него! Выбравшись, мы поняли: одежда промокла насквозь, а по лицам стекали холодные капли. Я схватил сестру за руку, и мы бегом бросились домой. Когда мы ввалились в квартиру, вид у нас был ещё тот: мокрые, грязные, с прилипшими к щекам снежинками. Но, несмотря на это, мы смеялись. Ведь это было настоящее приключение – моё первое знакомство с зимой.

Бывало, что за шалости младшей сестры доставалось мне. Мама или папа, видя её испуганные глаза, наказывали меня как старшего, чтобы она не расстраивалась. Я, конечно, обижался, но в глубине души понимал – это просто такой способ защитить её, даже если это и несправедливо по отношению ко мне. С каждым днем всё сильнее ощущалось это холодное, едва уловимое, но от этого не менее реальное различие. Раньше я не обращал на это внимания или, может быть, просто не хотел замечать. Но теперь, когда я стал старше, когда начал видеть мир более ясно, разница стала кристально очевидной. Отец любит мою сестру больше. Это проявлялось в мелочах, которые, однако, складывались в чёткую картину. Он мог часами рассказывать о её достижениях, о её талантах, о её красоте. Его улыбка становилась шире, голос – теплее, а в глазах появлялось то нежное сияние, которое я видел лишь мельком, когда речь заходила обо мне. Мои успехи, как бы значительны они ни были, часто оставались без должного внимания. «Молодец», – бросал он, иногда даже не отрываясь от своих дел. Или, что ещё хуже, сравнивая: «Вот сестра твоя, она тоже хорошо училась, но ты мог бы постараться ещё лучше». Это сравнение было худшим. Оно не просто умаляло мои достижения, оно подрывало саму мою ценность в его глазах.

Когда сестра болела, он превращался в самого заботливого отца на свете. Он сидел у её постели, читал ей, готовил ей любимые блюда, отменял все свои планы. Его подарки для неё были более продуманными, более дорогими, более желанными. Он знал, что она хочет, он видел её восторженные взгляды, когда она получала желаемое. Эта мысль, как горькая пилюля, проглатывалась каждый раз, когда я видел. Я слышал, как за дверью смеются, как папа приветствует гостей, и моё сердце сжималось. Это были папины друзья, те самые, которые всегда приходили с шутками, историями и, что самое главное, с вниманием. Я знал, что произойдёт дальше. Дверь моей комнаты, обычно надёжно закрытая, вскоре распахнётся. И появится она – моя младшая сестра. Её звонкий смех, её невинные глазки, полные любопытства, будут маяком, который неизбежно приведёт её прямо в эпицентр мужской компании. Там, в гостиной, она становилась центром вселенной. Папины друзья, забыв о своих делах, склонялись над ней, рассказывали ей смешные истории, показывали фокусы, а иногда даже делились кусочками угощений, которые им приносили. Она, в свою очередь, расцветала под их вниманием, её щёчки розовели, а смех становился ещё звонче.

А я? Я сидел в своей комнате, за закрытой дверью. В моей комнате было тихо. Я мог слушать их смех, их голоса, но они казались такими далёкими, словно принадлежали другому миру. Миру, где не было закрытых дверей и одиноких наблюдателей. Я представлял себе, как было бы здорово оказаться там, как я бы тоже участвовал в разговоре, как бы я тоже смеялся над шутками.

Но я не был там. Я был здесь, в моей комнате, с моими мыслями, с этой горькой пилюлей, которая каждый раз напоминала мне о моей отчуждённости. И каждый раз, когда дверь моей комнаты распахивалась, и я видел её, сияющую в лучах чужого внимания, мне приходилось снова и снова проглатывать эту пилюлю, надеясь, что когда-нибудь она перестанет быть такой горькой.

Иногда я подходил к щели в занавеске, чтобы краешком глаза увидеть эту сцену. Видеть, как она, моя маленькая, такая беззаботная сестра, купается в лучах этой мужской дружбы, которую я так жаждал.

Каждый такой момент был для меня как горькая пилюля. Я глотал её, чувствуя, как она царапает горло, как оставляет неприятный привкус. Это была не зависть к сестре, нет. Это была, скорее, тоска по тому, чего у меня не было. Тоска по тому, чтобы быть частью этого, чтобы меня тоже заметили, чтобы кто-то, кроме родителей, обратил на меня такое же искреннее внимание.

Это было одно из самых радостных ожиданий в моей жизни. Время шло, приближался мой день рождения, и родители, как всегда, спросили: «А что бы ты хотел в подарок?» В голове моей уже давно поселилась одна заветная мечта, и я, не задумываясь, выпалил: «Собаку!» Родители, кажется, были удивлены, но их глаза заблестели какой-то особенной искоркой. Я не знал, сбудется ли моя просьба, но надежда теплилась в сердце. И вот настал тот самый день. Вместо привычного пакета с игрушками или одеждой мне вручили коробку. Но это была не просто коробка – она шевелилась и тихонько попискивала! Когда я открыл крышку, моё сердце буквально подпрыгнуло от восторга. Там, свернувшись клубочком, дремал маленький, пушистый комочек. Его шёрстка была тёплого, солнечного оттенка, именно такого, каким бывает спелый абрикос или осенняя листва. Цвет был настолько ярким и насыщенным, что имя ему пришло само собой, мгновенно и безоговорочно. «Рыжик!» – выдохнул я, и маленький щенок, услышав своё новое имя, поднял голову и робко вильнул хвостом. С того дня Рыжик стал неотъемлемой частью моей жизни. Мы вместе познавали мир, он рос, превращаясь из неуклюжего щенка в статного, энергичного пса, а я – становясь старше и мудрее. Его рыжая шерсть всегда напоминала мне о том, как осуществилась моя самая большая мечта, и о любви моих родителей, которые подарили мне не просто питомца, а настоящего верного друга.

Как всё меняется в один миг.

Теперь, стоя на краю, я чувствовал, как боль, преодолев время и обстоятельства, возвращается с утроенной силой. Я мысленно возвращался туда, обратно.

Тихий вечер в детском саду. Группы пустеют: дети с радостью бегут к родителям, другие неохотно собирают игрушки, понимая, что пора домой. В младшей группе остаётся только один мальчик – Гоша. Он сидит у окна на маленькой скамейке, крепко сжимая плюшевого зайца, которого мама дала ему утром «на удачу».

Он смотрит на дверь, ожидая, что вот-вот раздастся знакомый голос: «Гошечка, идём!» Но вместо этого – тишина. Воспитательница, собирая игрушки, бросает мимоходом: «Родители скоро придут, не переживай». Он кивает, но внутри уже шевелится тревожный комочек: почему так долго? Остальные дети давно ушли.

Часы на стене тикают оглушительно громко. Он встаёт, подходит к окну. Улица пуста. Ни маминой яркой куртки, ни папиной сумки через плечо. Он возвращается к скамейке, сжимает зайца сильнее. Руки становятся влажными. В горле першит, как будто он проглотил колючку. «Они забыли меня», – шепчет он, и эта мысль, сначала робкая, разрастается до размеров вселенной.

Воспитательница уже выключила свет в игровой зоне, оставив лишь тусклую лампу у входа. Она время от времени поглядывает на него, но молчит. Ему кажется, что она тоже боится. Или просто не знает, что сказать. Он представляет: а вдруг мама и папа уехали? Вдруг они решили, что он достаточно взрослый, чтобы остаться здесь навсегда? Эти мысли жгут глаза. Он трёт их кулаками, но слёзы всё равно просачиваются сквозь пальцы.

Холод – не от температуры, а изнутри, как будто кто-то вынул из груди тёплое солнышко и оставил пустоту. «Почему меня не забрали? Наверное, я плохой». Надежду – каждую минуту он вздрагивает от шума за дверью, мечтая услышать шаги, которые спасут его. Когда часы показывают уже почти 19:00, дверь распахивается. В проёме – мама. Она бледная, глаза красные, но когда видит сына, бросается к нему так быстро, что чуть не сбивает с ног. «Прости, прости, мой хороший!» – она прижимает его к себе, и он чувствует, как её сердце бьётся так же часто, как его. Он не отвечает. Только вцепляется в её куртку, вдыхает запах дома – ванили от маминых духов и чего-то тёплого, что бывает только там. Страх отступает, но останется с ним. Дождь начался внезапно – сначала редкие капли, потом сплошной серый занавес. Мама, не теряя ни секунды, схватила сына за руку: «Бежим домой!»

Рука мамы – тёплая, сильная, надёжная. Она крепко держит его ладонь, будто боится потерять в этой серой пелене. Сын едва успевает перебирать ногами, но чувствует: пока он в её руке – ничего плохого не случится. Ветер бьёт в лицо, капли стекают по щекам, но ему уже не страшно. Только немного щекотно и весело.

Топот ног по мокрым тротуарам. Шуршание дождевых струй о зонты и козырьки. Где-то вдали – приглушённый гул машин. А рядом – мамино дыхание, чуть сбивчивое, но ровное. Иногда она кричит: «Осторожно!» – и тянет его за собой, обходя лужу или спешащего прохожего. Мимо проносятся размытые силуэты: жёлтые фонари, тёмные витрины, мокрые деревья, склонившиеся под ветром. Всё кажется волшебным и немного нереальным – как в кино.

Мама бежит быстро-быстро. Наверное, она очень хочет, чтобы мы не промокли. А если я устану, она поднимет меня на руки? Нет, я сам добегу. Я же большой. Рука сына немного вспотела от напряжения, но он ни за что не выпустит мамину ладонь. На волосах мамы уже блестят капли, а прядь выбилась из-под капюшона. Вот и подъезд. Мама на секунду останавливается, чтобы перевести дух, а потом открывает дверь. Сын запрыгивает на коврик, топает ногами, стряхивая воду, и смотрит на маму. Она улыбается, поправляет ему мокрые волосы и говорит: «Молодец, бежал как настоящий спортсмен!» Мальчик замирает на пороге: опять…

Прихожая встречает удушающей тяжестью затхлого воздуха. На кухне – горы немытой посуды в раковине, пятна на столе, опрокинутая солонка, крошки, липкие разводы.

В комнате – раскрытые шкафы, вывалившаяся одежда, скомканные простыни, пустые бутылки под столом. Повсюду следы беспорядка: забытый стакан, окурки в пепельнице, перевёрнутый стул, пыль на полках. Свет включён, но как-то тускло, лампочка заляпана, абажур перекошен. Тяжёлое дыхание отца из соседней комнаты. Скрип пола под его шагами – неуверенными, шатающимися. Бормотание то невнятное, то вдруг резкое, с раздражёнными интонациями. Звон стекла, если он задевает бутылку. Запах перегара, смешанный с затхлостью, заставляет сглотнуть и задержать дыхание.

Холодок в животе – знакомое, противное ощущение тревоги. Напряжение в плечах: хочется сжаться, стать незаметным, проскользнуть в свою комнату и закрыть дверь.

Отец сидит в кресле ссутулившись, взгляд расфокусирован. То вдруг резко встаёт, что-то ищет, роняет, чертыхается. То замирает, уставившись в стену. Иногда оборачивается на меня – и в глазах то мутная пустота, то вспышка раздражения: «Чего смотришь? Иди… Иди-ка сюда».

Мама закричала на отца. Посмотрев на меня, сказала, чтобы шёл в комнату. Я тихо закрыл дверь своей комнаты, сел на кровать. Из комнаты доносились голоса, как они ругаются. Обняв подушку, я жду. Жду, когда это закончится. Жду, когда станет тихо. Я сжимаю пальцы в кулаки, чтобы не дрожали. Страх – это холод в ладонях, сухость во рту, тяжесть в груди. Это ощущение, будто мир вокруг стал чужим и больше не обещает безопасности.

Как и многие дети, я просто горел желанием пойти в школу. Не могу сказать, что я знал точно, что меня там ждёт, но само слово «школа» звучало как обещание чего-то невероятного. Мне хотелось узнать всё на свете, разгадать все загадки, которые, как мне казалось, хранятся за школьными партами. Это было предвкушение приключения, которое должно было начаться с первым звонком. Школа казалась мне порталом в мир взрослых, мир удивительных открытий. Я представлял себе, как буду записывать мудрые слова учителя, как буду решать сложные задачи и как среди всего этого найдутся верные, надёжные друзья, с которыми мы будем вместе познавать этот огромный мир.

Наконец-то настал этот долгожданный день – первый класс! В моей голове рисовался мир, полный волшебства и открытий, где каждый урок – увлекательное приключение, а школа – место, где мечты становятся явью. Я с нетерпением ждал этого момента, представляя себя юным исследователем, постигающим тайны вселенной. Но реальность оказалась куда более прозаичной. Как только прозвенел первый звонок, моя радужная иллюзия начала медленно, но верно развеиваться. Вместо захватывающих приключений нас ждали строгие правила, тишина и, самое главное, учёба. Именно учёба стала тем камнем преткновения, который я никак не ожидал встретить. Предметы, которые казались такими загадочными и интересными издалека, оказались вовсе не лёгкими. Слова складывались в буквы, буквы – в слоги, а потом и в слова, которые еще нужно было запомнить. Цифры, которые раньше были просто игрушечными значками, теперь требовали осмысления и счёта. Мне стало трудно. Каждое задание, каждый пример, каждая новая тема давались с большим усилием. Моя детская фантазия, способная уносить меня в самые невероятные миры, никак не могла подружиться с жёсткой логикой учебников. Я чувствовал, как мои ожидания постепенно тают, уступая место разочарованию и усталости. Первый класс, который должен был стать началом сказки, превращался в настоящее испытание.

В моём детстве дом был местом, где каждый вечер разворачивалась своя, по-своему напряжённая драма. И главным действующим лицом в этой драме, как ни крути, было домашнее задание. Я, признаюсь честно, не питал к нему никаких тёплых чувств. Скорее, это было неизбежное зло, которое приходилось терпеть. Моя мама, человек, как мне казалось, с невероятным запасом энергии, относилась к учёбе с серьёзностью, граничащей с одержимостью. Каждый вечер, едва я переступал порог дома, начинался этот нескончаемый марафон: учебники, тетради, формулы, стихи. И если вдруг что-то не шло, если мой детский мозг отказывался постигать неведомые ему тайны математики или грамматики, мама немедленно переходила в наступление. Её голос, обычно ласковый, становился резким, громким, полным разочарования. Крики разносились по квартире, и я, съёжившись, пытался спрятаться от этого потока обвинений и непонимания. Я чувствовал себя самым бездарным на свете, и от этого учиться становилось ещё сложнее.

Отец же был полной противоположностью. Он предпочитал держаться в стороне от этой учебной суматохи. Его мир был где-то параллельно, занятый своими делами, своими мыслями. Он редко вмешивался в мою учёбу, не проявлял ни восторга от моих успехов, ни неудовольствия от неудач. Для меня его безразличие тоже было своего рода испытанием. Хотелось, чтобы кто-то поддержал, успокоил, объяснил. Но отец был как неприступная крепость, не впускающая в свои стены эту школьную повседневность.