Мы отсюда родом

До крестьянской реформы 1863 года охрана удельных лесов лежала на самих удельных крестьянах. После реформы охрану удельных лесов поделили между крестьянами и вольнонаемной лесной стражей. Крестьянам в нашей местности перешли ельники и леса для заготовки дров, лесная стража охраняла все остальные удельные леса. Лесные сторожа нанимались с жалованием от 60 до 120 рублей в год. Для надзора за ними и объездами назначались лесные смотрители с жалованием от 240 до 300 рублей в год.

Начиная с 1883 года лесникам стали передавать бесплатный надел в 1,5 десятины усадебной земли, они также могли приобрести за деньги наделы от 8 до 10 десятин угодий. Лесники получили право пасти до 10 голов личного скота в удельном лесу.

Николай стал государственным работником лесной охраны, отделившись от сельской общины. Он принес присягу мировому судье о честном выполнении своего долга. За ним закрепили участок лесного обхода, выдали охотничье ружье, форменное обмундирование и знак лесника. Обходя свой участок, Николай всегда носил эту латунную бляху с надписью «казенный лесник» – зимой на овчинном полушубке, а летом на форменном кителе.

Охраняя лес, Николай имел право проверять документы на право охоты на его участке казенного леса, не допускал выпаса скота, рубки деревьев и сенокошения без выданного лесничеством разрешения.

Николай всю зиму каждый день с утра до вечера на лыжах обходил свой лесоучасток с ружьем за плечами. Иногда совершал путь до Красного Холма, это 18 километров напрямую через лес, и обратно. Весной заявил родителям, что будет строить себе дом прямо в лесу за ельником. Уже договорился, ему выделили делянку. Весной 1906 года Николай набрал продуктов, взял пилу, топор и ушел в лес. Там он построил себе шалаш, выбрав небольшую поляну в полукилометре от ельника. Начал валить деревья, работал целую неделю. Один хороший лесоруб рубил топором и разделывал на хлысты до двадцати толстых елей в день.

Потом Николай попросил у отца лошадь и один трелевал бревна. Попросил двух братьев помочь выкорчевать пни. Один из них, Яков, был уже женат, к тому времени у него родилась первая дочь. На месте будущего дома сделали разметку, выкопали большие ямы под углами. В эти ямы поставили привезенные лошадью пни с корнями, выровняли их. Вот на эти пни под углами и стали они втроем ставить сруб дома. Работали до 15 мая, потом вернулись в деревню, чтобы помочь отцу пахать землю, сеять лен, яровую пшеницу и ячмень. Озимая рожь уже зеленела на отцовской полоске, а овес он посеял один. В начале июня братья снова ушли в лес, и к сенокосу сруб дома уже стоял. Николай один пристроил сени и крыльцо.

Братья помогли поставить стропила. А осенью они покрыли крышу свежей ржаной соломой. Печку Николай сложил уже в октябре. Ночи были холодными, но он спал дома на матраце, набитом свежей соломой, укрывшись тулупами.

Неподалеку выкопал яму, из которой доставал глину и лепил из нее печку. Кирпичная печка появилась через 7 лет, а пока она была глинобитной. Кирпич он раздобыл только на печную трубу. Зиму Николай жил один в своем доме в лесу, иногда приходил в деревню за картошкой, луком, солью, сахаром и спичками. Запасы грибов, сушеных ягод, мяты, зверобоя, иван-чая и других трав он заготовил сам. С помощью тесла – топора в виде отбойного молотка, выдолбил корыта, ковши. Ножом выстрогал из липы деревянные ложки, хлебницу и другую посуду.

Зайцев, тетеревов, рябчиков было достаточно. Да и рыбы успел навялить и засолить. Прожить зиму не так и сложно, хотя холодновато, так как дом еще не осел. Исправно исполнял свои обязанности, каждый день обходил свой участок, замечал следы волков, лис, лосей, кабанов. Из-за большого снега люди в лесу не появлялись. Да и наслышаны они были об упрямстве и принципиальности нового лесника.

Только вот зимние вечера были очень длинными, а припасенные лучины быстро сгорали. Скучать было некогда, надо делать рамы для окон, табуретки, деревянную кровать, посудные шкафы и полки, столы и лавки. Спал на каржине, прислонившись спиной сначала к теплой, потом остывающей к утру глиняной печке.

В один из приходов в деревню за ним увязалась беспородная собака, которая оказалась хорошим другом и помощником, стало немного веселее.

Следующей весной готовил бревна для двора. Опять под углы установил пни от спиленных деревьев, а летом один строил двор для скота. Летом же сказал родителям, что хочет жениться, только вот кто пойдет жить в лес. Присмотрелся к Поле, жила она с матерью, отец служил в солдатах и погиб в японскую войну два года назад. Жили вдвоем без отца, бедствовали.

Свадьбу сыграли после Покрова, в приданое дали восьмимесячную телочку. Николай был хорошим хозяином, он наготовил достаточно много сена, ведя покосы на лесных полянах. Вдвоем зажили хорошо, к тому времени Николай изготовил необходимую мебель. Полина готовила ему обеды, ухаживала за телкой, ходила на родник за водой. Николай смастерил подойник для коровы из можжевельника, такой подойник был плотный и служил долго.

Прожили зиму, к весне Николай наготовил осины для сруба колодца. Ошкурил бревна, уложил их и накрыл их осиновой корой. Так держал бревна до августа, пока они не подсохли и загрубели. Колодец копал в августе один, сначала выкопал двухметровую яму, выбрасывая землю вверх лопатой. Потом сделал треугольный конус с металлическим крючком. По лестнице забирался в колодец, заполнял землей бадью. Потом поднимался наверх и через крюк веревкой вытаскивал эту бадью. Через неделю появилась вода. Николай расчистил аккуратно дно, засыпал мелкими камешками из реки.

Потом стал выкапывать оставшиеся крупные камни в стенах колодца. Когда тронул один из них, вода забила фонтаном. Он сложил в колодец приготовленный сруб. Колодец был готов, Николай два дня выбирал грязную воду, чтобы вычистить колодец. В сентябре воду брали из родника и колодца.

Весной того же 1908 года Николай расчистил поляну от пней, взял в деревне лошадь, вспахал участок, посеял овес и ячмень. Осенью смолотили вручную цепами свое зерно, взяли на зиму кур, петуха. Хозяйство постепенно увеличивалось, появились цыплята. К весне становилось дорогим сено, по насту в марте крестьяне из деревни приезжали за ним к леснику. Поэтому Николай использовал свои возможности и много готовил сена за лето.

Зимой Николай пересчитывал деревья и клеймил те, которые нужно рубить, собирал еловые шишки на семена. В этом ему помогали деревенские мальчишки и девчонки, которых он одаривал за работу пряниками и конфетами. Весной заготавливал кору ивы для сдачи в контору заготсырья. Летом косил сено и складывал его в стога, потом продавал частникам, а вырученные деньги сдавал в лесничество.

Зимой для себя он плел лапти, лукошки для сева, корзины из бересты, которую драл во время сокодвижения с помощью кочедыка – специального шила. Лапти из бересты легкие, воду не пропускают.

Всякое случалось в лесу. Однажды Николай припозднился с обходом участка и возвращался домой уже поздними сумерками, шел без опаски, топор был за поясом, в правой руке деревянная сучковатая рогатина. Вдруг мелькнула тень, Николай отпрянул в сторону. С дерева спрыгнула рысь, хотя на людей они нападают очень редко, наверное, прельстил ее запах недавно сшитой заячьей шапки. Скорее всего, в это время у нее был выводок, который требовал пищи. Николай моментально прижал ее рогатиной за загривок к земле, выхватил топор и обухом по голове убил ее. Потом сделал из рыси чучело, набив его сеном, и приспособил над входной дверью.

Один раз, уже летом, почувствовал недалеко от реки гнилой рыбий запах. Понял, что это медведь закопал рыбу в землю. Прислушался и услышал чавканье медведя, который сгребал лапой ветки малины и ел ягоды. Потом этот медведь повадился на овсяное поле вблизи его дома, когда овес был еще в молочной спелости. Пришлось несколько раз отгонять медведя выстрелами из ружья в воздух.

Николай был хорошим охотником, на его счету множество убитых лисиц, зайцев, уток, кабанов, убивал волков, рысей. Но у него никогда не поднималась рука на тетерева или глухаря во время их свадебного токования. Он понимал, что эти вольные птицы токуют для продления своего рода. Убить ее, все равно, что увезти невесту из-под венца или забрать в плен ее жениха.

В доме Николая останавливались ночевать жители деревни во время покосов на лесных полянах и пустошах, они делились взятой с собой снедью.

Перед летней Казанской, которую праздновали 21 июля, Николай занимался бортничеством, проверял дупла на липах и осинах, снимал мед, готовил медовуху.

Зимой близко к дому приходили голодные волки, было слышно их завывание. Летом они охотились за овцами. Зазевается овца, отстанет от стада, волк ее хватал за шею, бил о землю, чтобы не шевелилась, и тащил подальше в лес на своей спине.

Однажды вечером домой не пришла корова, которая обычно далеко от дома не уходила. Чуть стало светать, Николай и Полина отправились в лес искать кормилицу. Колокольчика не было слышно, на голос корова не отзывалась.

Больше часа они бродили по лесу, пока не вышли к болотцу. И подумать даже не могли, что она в нем увязнет. На берегу были лишь голова и передние ноги. Из ее глаз текли слезы, на которые слетелись комары, мухи и мошкара. Хозяин остался с коровой, хозяйка побежала в деревню. Через час пришли мужики с топорами и веревками. Под передние ноги протянули веревку, под задние ноги в болотине подложили с двух сторон жерди. По команде стали приподнимать жерди и тащить за веревку. Буквально за десять минут они сумели вытащить корову из болота. Она упала на бок, протянула ноги и, тяжело раздувая бока, лежала не меньше получаса. Потом ее за веревку повели к дому, подкармливая хлебом с солью.

Так и жили, уклад жизни строился не на деньгах, не на угощениях, а на взаимопомощи. Нужно было строить дом, помочь в установке стропил или просто поднять бревно, хозяин звал на помощь мужиков. Они это делали охотно, зная, что в другой раз помощь им придет. Так и шли по жизни, помогая друг другу, а муж с женой – взявшись за руки.

Только вот не было у Николая с Полиной детей, хотя и прожили вместе больше девяти лет. В февральский заснеженный поздний вечер к ним кто-то постучался. Это был первый ночной гость, редкие охотники заходили иногда днем.

Николай вышел на крыльцо и ввел в дом заплаканную девушку. Они узнали свою деревенскую Марию. Она попросила Полину оставить ее на ночь и помочь ей. Рассказала свою историю. Она вместе с жителями деревни в мае ходила «по огороды». Вновь заостряли прогнившие стойки, вбивали их в землю. Переплетали между ними ивовые прутья и на них укладывали еловые и ольховые жерди. К вечеру после работы деревенский парень Михаил предложил ей зайти на поляну, посмотреть первых грибов – сморчков и строчков. Она согласилась, вечер был теплый, мох мягкий и поцелуи сладкие. Она через несколько недель поняла, что забеременела.

Никому об этом не сказала, летом незаметно было, а к осени стала надевать широкую одежду. Пополнела и пополнела, даже мать ничего не знает. А Михаила осенью на войну взяли, он так ничего и не узнал.

Долго думала, какой найти выход, решила прийти к ним в лес. Матери потом скажет, что ходила к дальним родственникам, которые никогда к ним не приезжают.

Выслушав Марию, Николай и Полина решили по-своему. Пусть она остается здесь, пока не родит. Ребенка может оставить у них, они его вырастят. Они живут уже больше девяти лет, а детей пока нет.

Мария родила мальчика, назвала Михаилом, побыла еще неделю, кормила материнским молоком. Потом, заплаканная и расстроенная, она ушла домой. Дома незаметно от матери и родных сцеживала молоко и плакала, что не достанется оно ее малышу.

Полина и Николай не ходили в деревню всю зиму, весну и только летом сказали родителям, что у них родился мальчик, пуповину резал и перевязывал сам Николай. Так они и жили, воспитывая приемного сына.

Летом 1917 года, придя в свою деревню, Николай узнал, что его родной дядя Семен умер, его жена продала свой дом Паскину Василию Васильевичу, а сама ушла жить к дочери в этой же деревне. Семья Паскиных жила в другом конце деревни, их дом был вторым с краю. В тот год их старший сын Василий женился и решил отделиться от отца. Вот поэтому и купил дом Семена Ивановича. Он не стал сразу в него переезжать, заготовил бревна и разобрал полностью этот старый дом. Весной 1918 года на этом месте он построил дом из новых бревен на две избы – зимнюю и летнюю. От старого дома в дело пошли полы, потолки, матицы, стропила и некоторые жерди для опалубки.

В 1918 году уже после революции вернулся в деревню живой и невредимый Михаил. Они сыграли с Марией свадьбу, родили трех дочерей, сына, правда, не было.

К 1922 году у брата Николая Якова было уже пятеро детей – три сына и две дочери. Среднего сына, который родился в семье в 1918 году, он назвал в честь своего брата Николаем. Кроме него в семье были старший сын Михаил и младший сын Петр.

Полина и Николай прожили в лесу еще десять счастливых лет. В 1928 году его нашли повешенным в лесу на осине. Следствие заявило, что это было самоубийство. Полина очень внимательно рассматривала мужа перед похоронами, не отходя от него несколько суток. Она потом говорила, что лицо было избито, в синяках и ссадинах, под ногтями кровь, одежда порвана, одного сапога не было. Недалеко от той осины были свежесрубленные пни, и проходила колея от дрог или от передка телеги.

Полина не дала увезти Николая на кладбище в Карело-Кошево. Ей предлагали похоронить у деревенской часовни Успенской Божией Матери на берегу пруда. Но Полина решила хоронить мужа на поляне напротив окон дома. Она поставила деревянный крест, и остаток лета каждый день подолгу сидела у могилы и плакала. Осенью, когда дни стали короче, пришла с сыном в деревню, подыскала себе домик.

Продала корову, да были сбережения от неистраченной зарплаты Николая. На эти деньги купила маленький домик с двумя окнами по фасаду на краю деревни рядом с домом Паскиных. Замуж так и не вышла, ей было уже 43 года, стали жить вдвоем с сыном Михаилом. Вступила в колхоз, зимой ходила в деревенскую избу-читальню, училась грамоте, научилась писать свою фамилию да считать до ста. Сыну рассказала правду перед самой смертью в 1960 году, ему самому было более 40 лет. Умерла она через год на 75-м году жизни.

*****

Летом 1961 года в гости к моей тетке Анне, которая к тому времени, вернувшись из Ленинграда, выдала свою единственную дочь замуж в Муравьево, а сама проживала одна в доме на краю деревни, приехал мой дядя Михаил из города Опочки. Однажды он пришел к нам на ужин и попросил меня назавтра сходить с ним в лес за грибами. На другой день рано утром мы вместе с дядей Мишей пошли в ельник. Дорогой я спросил у дяди, какие грибы будем искать: белые, подосиновики или подберезовики. Каждые из них растут в разных местах. Дядя Миша сказал, что хотел бы набрать лисичек. Я ответил, что их в деревне никто за грибы не считает – сухие, никогда не червивеют. Если даже черви их не любят, значит, они не такие уж хорошие.

Мы в деревне тогда собирали белые грибы, подосиновики, подберезовики, рыжики, березовые опята, белые грузди, сыроежки, волнушки и серушки. Вообще не брали лисички, маслята, черные грузди, шампиньоны, горькушки, кулаки, спокойно проходя мимо них.

Мы перелезли через забор, прошли по выгону, вошли в ельник. Дядя Миша предложил сначала сходить на Колин луг за ельником. Я ответил, что слышал о нем, но, ни разу не был. Дядя Миша сказал, что дядя Коля – родной брат моего дедушки Якова. Что тот назвал своего сына Николаем в честь своего брата.

Дядя Миша убедил меня в том, что он раньше много раз мальчишкой ходил к своему дяде до его смерти и хорошо знает это место. Пошли по узкой лошадиной дороге с прорезанными в земле колеями от телег. Прошли болотце, прудик, поднялись на взгорок, перелезли забор и вышли из ельника в государственный лес. Прошагали дальше с полкилометра, вместо луга справа и слева росли малинник и крапива. Малины было большое обилие, что вдоль дороги на траве виднелась красно-зеленая полоса от упавших веток малины. Проплутав по зарослям, ничего не найдя, вернулись в ельник за грибами.

Вечером у нас дома заговорили о Колином луге, сказали, что мы его не нашли. Отчим ответил, что после развилки надо было идти не по главной дороге, а по той, которая ведет вправо. В том 1961 году умерла жена Николая – Полина, вот поэтому всем и хотелось вспомнить или узнать историю о леснике.

Выслушав дома все о леснике, я через несколько дней один пошел искать Колин луг. Выйдя на него, увидел красивую цветочную поляну из колокольчиков, ромашек, одуванчиков и других цветов. Осторожно пробираясь по лугу, нашел заброшенный колодец. Дома и двора уже не было, но на ровной поляне явно выделялся небольшой могильный холмик. От него шел спуск к речке, возле которой пробивался уже заросший осокой родник. Речка почти пересохла, превратилась в ручеек. Но в одном омуте недалеко от поляны была видна мелкая плавающая рыба.

Я внимательно осматривал местность, вдруг наверху что-то заскрежетало. От страха присел, увидел, что одно дерево, упавшее на другое, при ветре скрипит. Стало жутко, я побежал обратно в ельник и успокоился лишь тогда, когда перелез через его забор, отдышавшись, пошел искать грибы по своим заветным местам.

Николай погиб на посту, защищая государственный лес. Теперь никто не покажет место, где был его дом и где его могила. Деревья на поляне уже стали большими, хотя они взрослеют намного медленнее, чем стареют и умирают те, кто их посадил, а жителей в деревне не осталось.

Переломный 1918 год

Карельская деревня Горбовец, где жил Иван Федорович со своей семьей, стояла на холме рядом с самой высокой точкой Бежецкого Верха. Это была самая ближняя к русским деревням карельская деревня. Она располагалась буквой «Т» двумя улицами с тремя посадами, в деревне тогда было 36 домов, из них 7 – пятистенных. К югу от деревни брала начало речка Уйвешь, к северу – речка Каменка.

Когда началась первая мировая война, Иван Федорович с женой Татьяной Ивановной, ждали сына-первенца. У них уже была четырехлетняя дочь, которая позднее стала няней для своих младших братьев и сестер, а потом и племянников. Иван Федорович к тому времени отделился от отца, построил свой дом на краю деревни. Деревенские ворота пришлось перенести ближе к выгону, между огородами оставили прогон для лошадей и коров, там была наезженная дорога. Отец выделил Ивану Федоровичу полоску земли, телку, лошадь, несколько овец.

Карелы из Карелии, как финны и малочисленные народы Севера во время первой мировой войны по закону в действующую армию не призывались, как инородцы. В конце 1916 года депутаты Государственной Думы обратились к императору Николаю ΙΙ, где в числе других просьб было предложение постепенно привлекать к военной службе инородцев. На это обращение начальник Генерального штаба генерал В. И. Гурко ответил председателю Государственной Думы М. В. Родзянко, что привлечение к военной службе инородцев нежелательно по причине их немногочисленности.

Но тверские карелы, как один из народов финской группы, в списки освобожденных от службы не попали. Часть мужчин призывного возраста направляли на фронт, а других – на охрану царских дворцов в Петербурге, Петергофе и Царском Селе. В числе других подразделений, входивших в охране царских покоев, находился его величества сводный пехотный полк, куда и были зачислены многие тверские карелы.