Доска судьбы: Былины шашечных богатырей. Клетчатые сказы

А у края толпы стоял Еремей, любитель ретивый. Играл он в трактирах да на лавочках у ворот, слыл первым бузотёром в своей слободе. Глядел он на доску гроссмейстерскую, глазами водил, брови вразлет, да усмешку крутил.

И не стерпел, наконец, молвил громко, на весь зал:

– Да он играет хуже меня! Прямой игры не видит, ходы как тропинки запутанные!

Умолкли все. Геннадий голову поднял, взгляд спокойный, глубокий, будто озеро в безветрие. Посмотрел на Еремея, не гневно, а с прискорбием малым.

– Хуже некуда, – тихо подтвердил гроссмейстер, и слова его, словно шашки на доске, на свои места встали. – Только, друг, не игра сия худа, а взгляд твой кривизной болен.

Опешил Еремей:

– Мой взгляд? Да я за версту комбинацию вижу!

– То-то и беда, – молвил Геннадий, – что видишь ты лишь то, что хочешь. А не то, что есть. В голове у тебя фильтр стоит ревности да спеси, как сетка ржавая. Сквозь нее и мудрость гроссмейстерская кажется ошибкой простой. Поменяй фильтр тот. Поставь вместо него сито тонкое – любопытства да смирения. Пропусти чужое мастерство через него, осадок понимания соберется.

Не понял Еремей с первого слова, задумался. А гроссмейстер продолжил игру, и каждый его ход, будто ключ, отпирал новые ворота на доске. Стал Еремей вглядываться не в то, что не так, а в то, зачем так. Увидел не борьбу сил, а беседу умов. Не прорыв яростный, а давление тихое, что реку точит.

И прояснилось в голове у любителя. Слетела шелуха самомнения, и увидел он: то, что ему казалось слабостью, было силой иного порядка. То, что виделось простым, – глубиной непостижимой.

С той поры Еремей не кривится, а спрашивает. Не судит, а учится. А фильтр в голове его стал чист да прозрачен, как утренняя роса. И видит он теперь и красоту игры, и мудрость мастера, что не играет «хуже», а играет «иначе» – на уровне, где небо от земли отличить способен лишь тот, кто сам к небу стремится.

***

А сказ сей – не укор, а наука: прежде чем судить икону, вымой окно, через которое глядишь. А то и Божий лик покривишь своим дыханием затуманенным.

Былина о доске заветной, о битве честной и о славной игре шашечной

Не во славном городе Киеве, не во каменной Москве,

А посреди просторных земель да за столами дубовыми

Собиралася дружина не воинская, а премудрая.

Не для пира-беседы, а для битвы молчаливой,

Где оружие – ум да воля, а броня – терпение.

Звалась та битва честная – Шашки. Игра.

А и есть игра-забава для всякого люда,

Но постичь её глубину – не каждому дано.

Ибо путь в неё широк, как поле,

Но вершина её высока, как гора Светелка.

И говорят старцы, шепчутся в тайне:

«Шашки – игра. По умолчанию, – игра для избранных Богом!»

Избран не силой мышц могучих, не родом княжьим,

А зоркостью взора да ясностью ума,

Спокойствием духа, что в буре тих,

И даром предвиденья на много ходов вперёд.

Избран Богом тот, в ком живёт и терпенье пахаря,

И расчёт мудреца, и отвага витязя.

Выходил на ту битву Даниил Дальнозоркий.

Очи его не на доске были, а за ней,

Видел он реки ходов, что текут, разветвляясь,

Вёл шашки, как вёл бы полки исправные:

Простою – рать строптивую, дамкою – дружину лихую.

Говорил он: «Доска – вселенная, а шашка в ней – судьба».

А против него Семён Стойкий Духом вставал.

Не искал он путей хитросплетённых,

А строил крепости нерушимые, твердыни из простых.

И билося о ту твердыню войско дальнозоркое,

Как волна о скалу. И терпенье его было

Подобно корню, что и камень точит.

«Мой Бог – порядок, – говаривал, – и в нём – победа».

И сошлись они в сече на клетчатом поле,

Словно два богатыря на распутье дорог.

Трещали костяшки под перстами железными,

Молниями взглядов метались по чёрно-белым полям.

Зрители же, столпившись, дыхание стерегли,

Чуяли: бьются здесь не два мужа, а две правды:

Правда натиска и правда обороны,

Правда видения и правда несгибаемости.

И не было в той битве злобы, а была честь.

Ход неправедный, с подвохом тёмным, – как грех считали.

Ибо правила игры – завет нерушимый,

Священный договор меж умниками.

И бились они до седьмого пота, до дрожи в перстах,

Пока не нашёл Даниил лазейку, словно клад,

Да не рухнула твердыня Семёнова, не пав,

А уступив мудрости, что была прямее и быстрее.

И пожали друг другу десницы богатырские,

И улыбнулись, как братья после тяжкой страды.

«Славна игра!» – молвил Даниил.

«Славен противник!» – отвечал Семён.

И поняли все собравшиеся, узрели свет истинный:

Не в победе единой счастье великое,

А в битве равной, где дух твой оттачивается о камень другого.

Так сказывают былину о шашках, игре престранной.

Для всех она открыта, приди и сразись.

Но чтобы войти в круг избранных, не в княжью дружину,

А в сонм мудрецов, на доске творящих миры, —

Для этого нужен дар свыше: ум, закалённый, как булат,

Да дух, спокойный и ярый, как небо перед грозой.

***

Ибо крепка доска, и вечна игра.

Истина же в ней та: Шашки – игра.

По умолчанию, – игра для избранных Богом!

А избирает Он не по чину, не по племени,

А по любви к чистоте битвы честной,

Где царствует мысль, а не удача слепая.

Да будет так во веки веков!

Сказ о будущей неизвестности

В некотором царстве, в некотором государстве, а вернее – в каждом городе и весёлом посёлке, жили-были мудрые доски, клетчатые, как осенние поля. А на тех досках разворачивались битвы нешуточные – битвы умов да расчётов. И звались те битвы – шашки.

Жили в том царстве-государстве шашисты, что зорким глазом на доску смотрят, будто в глубокое озеро заглядывают. И дивились люди сторонние: «Что вы там видите? Фигуры деревянные, ходы простые. Какая красота?»

А шашисты лишь улыбались, ибо знали тайну великую.