Дилогия «ШПИЛЬКА»

Ветер слегка растрепал ее волосы, а на щеках проступил румянец – то ли от свежего воздуха, то ли от неожиданного откровения, которое вдруг захлестнуло ее. Она перевела грустный взгляд с воды на Василия Ивановича.

– И вы жалеете? – Арсеньев слегка наклонился к ее лицу, его глаза стали ближе и излучали искреннее сочувствие.

– Когда‑то очень. – Софья пожала плечами, ее пальцы нервно теребили край шарфа. – Муж был, а вот ребенка не получилось. Как будто судьба решила посмеяться над нами.

– Сочувствую. Печально, Софья Васильевна, – в голосе художника прозвучали теплые нотки.

– Да, Василий Иванович, дети – это счастье! Но не всем оно дано. Врачи руками разводили… Я и в церкви свечки ставила, хотя атеисткой была… Не поверите, но я даже к бабкам ходила, думала, может, порча какая… Но все без толку! Как отрезало! – ее голос догнул.

Солнечные лучи играли на ее лице, то подчеркивая, то скрывая морщинки, словно пытались стереть следы прожитых лет.

– А потом я поняла, что это просто судьба такая, – продолжила она, всматриваясь вдаль, где небо сливалось с водой. – Кому‑то все дается легко, а кому‑то приходится бороться за каждый глоток счастья. Вот и я всю жизнь боролась… Возможно, я чем‑то прогневила бога, не знаю.

Арсеньев бережно взял Софьину руку. Его пальцы были теплыми и сухими, с шершавыми мозолями от многолетней работы кистью.

– Не вините себя, Софья Васильевна, – сказал он мягко. – Что ни делается, все к лучшему. Может быть, вам просто не суждено было стать матерью, а бог уберег вас от того, что случилось с моей Тамарочкой…

– Может быть, – кивнула Софья, благодарно сжимая его руку. – Но все равно обидно. Ведь ребенок – это не только плод любви, это еще и продолжение жизни. А у меня этого продолжения не будет.

Она помолчала, глядя на мерцающую водную гладь, а потом добавила:

– Говорят, бесплодием бог наказывает…

Арсеньев грустно улыбнулся.

– Но вы же атеистка, Софья Васильевна! – возразил он мягко. – Все гораздо проще – физиология. Да и за что вас наказывать?!

– Ах, Василий Иванович! – Софья горько усмехнулась, и мелкие морщинки‑лучики разбежались вокруг глаз. – Если порыться в душе каждого, то найдется за что. И я не исключение. Да и не атеистка я уже давно… наведываюсь в церковь и свечки ставлю. А дети все‑таки – это дар божий.

Ветер усилился, и ива над их головами зашумела сильнее, соглашаясь с последними словами Софьи. Чайки закричали пронзительнее, нарушая внезапно возникшую тишину между парой людей, стоявших на берегу, каждый со своими мыслями.

– Некоторые, наоборот, избавляются от этого дара. – Василий Иванович тяжело вздохнул. – Вот, например, моя дочь…

Софья насторожилась, как гончая, почуявшая след. Ее внутренний детектив сделал стойку, а взгляд, обращенный на художника, стал проницательным.

Помолчав немного, Арсеньев продолжил:

– Она… она в молодости наделала много ошибок. Ну… вы уже знаете… Травка, пьянки… – каждое слово давалось ему нелегко, словно выдавливалось из тюбика с засохшей краской. – В общем, жизнь у нее не сложилась. А потом она забеременела. Неизвестно от кого. Ей тогда был двадцать один год.

Софья превратилась в слух. Внимала. Впитывала. А мозг уже выстраивал пазл из полученной информации.

– И что же она сделала? – наконец спросила она, когда Василий Иванович на миг замер на краю невысказанного.

– Сначала захотела избавиться от плода, – слова Арсеньева тяжело падали в зависшую тишину, – но время было упущено, ей отказали в прерывании беременности. И она смирилась… А бабушка и дедушка с энтузиазмом начали закупать приданое для малыша. А потом, когда беременность достигла семи месяцев, она вдруг вбила себе в голову, что тоже умрет при родах, как ее мать. И решилась на…

– На что? – Софью опять охватил холод, будто она только что нырнула в прорубь в крещенский мороз.

В этот момент птицы резко вспорхнули с воды, обостряя драматизм момента.

– Тогда ей кто‑то подсказал про искусственные роды, – продолжил Арсеньев, а у Софьи мурашки поползли по спине. – Нашла какую‑то бабку‑повитуху и уговорила вызвать схватки. Бабка напоила ее травами, потом… проткнула что‑то… – Арсеньев поморщился, как от зубной боли. – И через некоторое время, когда Рита была уже дома, начались мучительные боли. Ее увезли в роддом. Родилась недоношенная девочка.

Сердце Софьи сжалось. В воздухе повисла плотная тишина.

– И что стало с ребенком?

– Бедняжка выжила, – ответил Арсеньев тоном, каким обычно объявляют о чуде. – Но Маргарита сбежала из роддома на второй день, оставив крошку, как ненужную вещь.

– Ужас какой! – ахнула Софья и почувствовала, как онемели подушечки пальцев. – Неужели возможно так поступить со своим ребенком?!

– Да, ужас, – с болью в голосе произнес он, словно старая рана вновь начала кровоточить. – Она всегда была эгоисткой. Для меня этот кощунственный поступок стал второй причиной вычеркнуть ее из своей жизни, как неудачный эскиз.

Потрясенная услышанным, Софья смотрела на Арсеньева, не в силах заговорить.

Наконец, она собралась с духом.

– Василий Иванович, а вы не знаете, какая судьба постигла новорожденную и ту бабку‑повитуху с наклонностями средневекового палача?

– Понятия не имею! Да и знать не хочу, – твердо отрезал он и вновь взялся за кисть, закрыв этим тему.

Но затем, не в силах утаить последний кусочек пазла, добавил:

– Бабушке с дедушкой Маргарита заявила, что ребенок родился мертвым. И лишь спустя какое‑то время стало известно, что девочку удочерили из дома малютки, куда ее перевели из роддома.

«Отправили как посылку без обратного адреса… » – прищурилась Софья, заметив стальные нотки в голосе Арсеньева.

Он явно не был расположен продолжать воспоминания и всем своим видом демонстрировал, что захлопнул дверь и повесил табличку «Вход воспрещен». Придется изменить тактику, чтобы разрядить атмосферу, застывшую вдруг, как желе в холодильнике.

– Простите, Василий Иванович, – промурлыкала она голосом, способным растопить льдины мужского сердца. – Давайте и правда насладимся текущим моментом. Кстати, не хотите ли отведать моего фирменного пирога с яблоками? Уверяю вас, он достоин кисти любого живописца натюрмортов и вызвал бы зависть у самого Поля Сезанна.

Арсеньев улыбнулся, и напряжение растаяло, подобно утренним облакам над водой.

Софья устроила настоящее пиршество: румяный яблочный пирог с корочкой цвета закатного неба, благоухающее варенье из лепестков роз, бутерброды с сыром и зеленью, уложенные горкой по модели пирамиды Хеопса. Аромат свежей выпечки смешивался с запахом весенней травы и речной свежести, создавая симфонию для обоняния.

– Василий Иванович, прошу к столу, – с чарующей улыбкой пригласила она. – Пора подкрепиться, а то ваша муза может упасть в обморок от голода.

Художник отложил кисть и с любопытством прирожденного исследователя присел к импровизированному «столику».

Он откусил кусочек пирога, прикрыл глаза и в упоении не смог сдержать слов восхищения:

– Софья Васильевна, да вы не только красивая женщина, но и настоящий кулинар‑волшебник! Это просто божественно! Такой нежный ваш пирог! С идеальным балансом сладости и кислинки. Французской шарлотке до него как до Луны на старом драндулете. Вы не перестаете меня удивлять своими талантами: чистой воды фокусница, вытаскиваете из шляпы все новых и новых кроликов. Софья, вы обязаны поделиться рецептом, иначе я буду страдать от мук неведения.

– О, это семейный секрет, – лукаво подмигнула Софья. – Передается из поколения в поколение, как драгоценная реликвия. Правда, мне передать некому, и поэтому для вас я сделаю исключение, если вы пообещаете хранить его как зеницу ока.

Они сидели на пледе рядом, наслаждались пирогом и панорамными видами.

– Знаете, Софья Васильевна, – произнес Василий Иванович, вглядываясь вдаль, – в такие моменты понимаешь, что жизнь прекрасна, несмотря на все ее сложности и загадки. Она как полотно, которое мы раскрашиваем сами: иногда делаем ошибки, но всегда создаем что‑то уникальное.

– Да, вы правы, – кивнула Софья, с легкостью поймав его философское настроение. – Хотя иногда эти загадки зудят в мозгу, как комар над ухом в летнюю ночь… так и просятся быть разгаданными.

Они продолжили беседу, обсуждая житие и неожиданные повороты судьбы с увлеченностью двух путешественников, делящихся впечатлениями. Время летело незаметно.

Но Софья умудрялась вкушать блаженство и от пирога, и от пейзажа, и от приятной беседы, одновременно с этим обдумывая свой следующий тактический ход.

«Что же, – решила она, – если гора не идет к Магомету, придется Магомету идти к горе. Или в нашем случае – к таинственной Маргарите, этой блудной дочери с сердцем изо льда».

Глядя на догорающий закат, расплескивающий по небу оранжевые и пурпурные краски, Софья думала, что пикник на обочине тайны оказался куда более плодотворным, чем она ожидала. Все‑таки сладкое – лучший ключ к сердцу и языку человека… не зря же она где-то читала, что инквизиция пытала медовыми пирожными.

«Вот и солнце закатилось, и тайна вновь нас манит вдаль… – пришли в голову слова, как саундтрек к мыслям. – Главное, не спугнуть дичь. А то ведь художники – народ пугливый, как лесные олени. Чуть что, и спрячутся за своими холстами, выставив кисти как рога».

Итак, Маргарита Арсеньева родила девочку, а потом оставила ее в роддоме, словно ненужную вещь в ячейке камеры хранения – на случай, если вдруг захочется вернуться лет через двадцать пять за этим отяжелявшим путь грузом… Но кто был отцом ребенка? И кто удочерил малышку? Неужели Арсеньев не стремился разузнать? Если нет, то Софья готова поставить крест на своих симпатиях к художнику, как на безнадежном пациенте.

«Не может такого быть, чтобы этот умудренный жизненным опытом, такой весь правильный из себя мужчина, не поинтересовался судьбой внучки, – втихаря размышляла Софья, перебирая версии как четки. – Это все равно что написать картину и не поставить подпись».

Вдруг она звонко хлопнула себя по лбу, чем привела Василия Ивановича к изумлению.

«Емельянова‑Сухорукова! Светлана Алексеевна! Это та удочеренная малышка! Все‑таки моя первая гипотеза была верна и может потягаться достоверностью с теоремой Пифагора. Гены есть гены, и в этом случае они налицо, как отпечатки пальцев на месте преступления. А правда сейчас, похоже, куда ближе, чем казалось раньше, буквально под носом, как запах моего пирога…»

– Комары замучили, Софья Васильевна? – отреагировал Арсеньев на хлопок Софьи. – Да вроде еще не сезон для этих кровососов…

– Ах, если бы комары, Василий Иванович! – отмахнулась Софья с театральным вздохом. – Наверное, шершень. А его яд токсичен, вплоть до анафилактического шока… Природа, она такая – красива и смертельна одновременно, как и некоторые люди…

– Дайте‑ка, я гляну на ваш лоб, не укусил ли кто, – Василий Иванович приблизился к Софье с заботливостью хирурга, осматривающего пациента, убрал прядь с ее лица, как занавес со сцены, склонился… и легонько поцеловал Софью в лоб, еле ощутимо, как бабочка касается цветка.

Это неожиданное проявление нежности застало Софью врасплох. Краска прилила к щекам, а сердце выбивало чечетку о ребра. Несмотря на возраст, она ощутила себя снова молодой, впервые познавшей волшебство поцелуя… пусть даже всего лишь в лоб…

«Впрочем, в лоб целуют покойников», – не смогла не съязвить она даже в такой интимный для ее возраста момент.

– Василий Иванович, – тихо произнесла Софья… в ее голосе смешались удивление и тайное удовольствие, – что вы делаете?

Арсеньев мягко улыбнулся, а глаза осветились теплотой.

– Знаете, Софьюшка, возраст – это всего лишь цифра, выдуманная бюрократами для заполнения анкет. А душа… душа всегда молода и не знает о существовании календарей. И сейчас, глядя на вас в лучах заката, я вижу не просто умного и приятного собеседника. Я вижу удивительную женщину, полную жизни и загадок…

Профессиональная маска детектива начала медленно таять. Софья хотела что‑то сказать, но слова застряли в горле косточкой от оливки.

В этот момент над водой пронесся порыв ветра, взъерошил их волосы и заставил вздрогнуть от прохлады, будто сама природа решила напомнить о своем присутствии.

– Пожалуй, нам пора возвращаться. – Арсеньев помог Софье подняться с галантностью кавалера прошлого века. – Но я надеюсь, это не последний наш пикник. Моя душа требует продолжения этой симфонии.

Собирая вещи и вдвоем складывая плед, они оба чувствовали, что что‑то изменилось. Невидимая нить протянулась между ними и связала их крепче, чем все тайны и загадки.

Возвращаясь в город, Софья размышляла, как странно переплетаются в ее жизни профессиональное и личное. И хотя загадка Маргариты Арсеньевой и Светланы Сухоруковой все еще требовала решения, Софья, как феникс, возрождающийся из пепла, вдруг поняла, что обрела нечто большее – возможность нового начала, несмотря на обстоятельства и возраст. Возраст золотой осени, хотя на дворе расцвет весны…

Дела давно минувших лет

Понедельник встретил Софью не привычной тишиной выходного дня, а суетой офиса.

«Ну вот, опять пропал мой законный отдых, – подумала она, открывая дверь агентства. – Как говорил классик, понедельник – день тяжелый. Особенно когда он выходной".

На столе Анны в беспорядке лежал ворох документов. Она перебирала бумаги, мурлыча что‑то себе под нос. Увидела начальницу и от неожиданности подскочила, как ошпаренная кошка, опрокинув стаканчик с остатками кофе.

– Софья Васильевна! – воскликнула Анна. – Вы же сегодня отдыхаете! Я вас и будить не стала. Вы так сладко спали после вчерашней прогулки на свежем воздухе, – Анна хитро подмигнула и растянула губы в улыбке заговорщицы.

– Поговори мне еще, красотка! – Софья почти по‑матерински взглянула на Анну. – Ты бы еще журнал светских сплетен выпустила о моих воскресных променадах. Кстати, поездка оказалась весьма результативной, – она сделала многозначительную паузу, наслаждаясь тем, как вытянулось лицо любопытной помощницы. – Отдых – это миф, придуманный для тех, кто не умеет работать. Что у нас на повестке дня?

Анна, разочарованная отсутствием пикантных подробностей, переключилась на рабочий режим, хотя ее взгляд выдавал бурлящее внутри любопытство.

– К десяти должна прийти клиентка Зотова, – с серьезностью секретаря спецслужб отрапортовала она. – А еще кофемашина опять барахлит. У неё мигрень, переходящая в анафилактический шок: то работает, то выплёвывает кофе прямо на столешницу. Может, пора новую купить?

Софья глубоко вздохнула – придется нырнуть на самое дно проблем малого бизнеса. «Вот она, главная загадка нашего офиса – почему техника всегда ломается в самый неподходящий момент? И почему именно в понедельник, который должен быть выходным?»

– А ты пробовала хотя бы раз в неделю чистить ее? – Софья сняла плащ и уселась за свой рабочий стол. – Это тебе не одноразовая посуда на выброс. Техника требует ухода, внимания и любви.

– Любви? – Анна недоуменно посмотрела на кофемашину, будто ей предложили поцеловать жабу. – Я пыталась с ней договориться, честно! Даже песенки ей напевала, когда никого не было.

– И что, помогло? – Софья не удержалась от улыбки.

– Она стала плевать реже, но с большей силой, – сокрушенно призналась помощница.

– Займись этой строптивой дамой. Почисти фильтры, промой трубки, объясни ей, что от ее поведения зависит наше настроение, а значит, и ее дальнейшая судьба. А я пока подготовлюсь к встрече с Зотовой.

– Может быть, ей нужен психолог? – Анна с опаской поглядывала на кофемашину. – Или экзорцист?

– Какие словечки, Анна! Эрудит, однако! Для начала попробуй изучить инструкцию по эксплуатации, – Софья достала папку с делом Зотовой. – Ты же помнишь, что было, когда мы обращались к мастеру в прошлый раз?

– Как забыть! – девушка закатила глаза. – Он сказал, что наша кофемашина просто страдает от одиночества и ей нужна пара – эспрессо‑аппарат. И выставил счет за психологический анализ бытовой техники!

– Ты забыла главное: сколько грязи он вынул из внутренностей нашей шайтан‑машины.

* * *

Ровно в десять дверь офиса открылась с мелодичным звоном колокольчика. На пороге появилась Вера Петровна Зотова – элегантная дама неопределенных лет. В отличии от первого раза, вошла она с надменным видом, как не в детективное агентство, занимающееся преимущественно супружескими изменами и пропавшими родственниками, а в дорогой бутик, где ей сейчас же предложат лучшие образцы коллекции.

Анна все еще возилась с кофемашиной, но мгновенно выпрямилась и натянула на лицо профессиональную улыбку. Софья отметила, что молодая помощница старается копировать её собственную манеру общения с клиентами – холодновато‑вежливую, с легким оттенком превосходства. Получалось у Анны плохо, но она старалась, насколько могла, в силу своего юного возраста.

– Добрый день, Софья Васильевна, – поздоровалась Зотова, присаживаясь напротив детектива.

Аромат её духов, слишком дорогих для утреннего визита, заполнил пространство офиса.

– Здравствуйте, Вера Петровна, – кивнула Софья. – Вы точны, как швейцарские часы. Это редкое качество в наши дни.

– Пунктуальность – вежливость королей, – клиентка едва заметно улыбнулась.

– И детективов, – подхватила Софья. – Вот результаты нашего расследования.

Она с важным видом протянула клиентке пухлый конверт с фотографиями. Да, Софья Васильевна умела преподнести вещдоки так, будто они были секретными сведениями государственной значимости.

Зотова бегло просмотрела снимки, и лицо ее расслабилось, словно кто‑то отпустил натянутые арматурные золотые нити, вшитые пластическим хирургом.

«Ага, кажется, наша ревнивица успокоилась. Теперь можно и блефануть немного. В конце концов, хороший детектив – наполовину актер, наполовину психолог, и лишь на четверть собиратель фактов. Стоп, это уже получается больше одного целого… Ну, математика никогда не была моей сильной стороной», – усмехнулась Софья.

– Женщина на фотографиях – Арсеньева Маргарита Васильевна, москвичка, – Софья Васильана следила за реакцией клиентки, как ястреб за полевой мышью. – Знакома с вашим мужем давно, но отношения, похоже, исключительно деловые. Общий бизнес в столице во времена, когда ваш супруг проживал там.

Да, Софья блефовала. Ничего о прежних связях Зотова с Маргаритой ей пока не было известно, но… иногда интуиция и умение досочинять приводят к истине быстрее, чем документы и допросы свидетелей.

Краем глаза Софья заметила, как уши Анны превратились в локаторы, настроенные на частоту разговора. Софья мысленно отметила: «Надо будет объяснить ей, что настоящий детектив умеет подслушивать незаметно. Первое правило шпиона – не выглядеть как шпион».

– Возможно, она приезжала по поводу возобновления партнерства, – Софья откинулась в кресле с видом, будто знает гораздо больше, чем говорит. – Точный её адрес в Москве пока не установлен, наш сотрудник сейчас находится там и занимается этим вплотную.

Она сделала паузу, позволяя клиентке переварить информацию.

– Если вам нужны эти детали, потребуется еще два дня.

Вместо того чтобы расслабиться окончательно, Вера Петровна занервничала, теребя ручку своей сумки Louis Vuitton так энергично, будто собиралась оторвать ее.

– В Москве? По делу партнерства? Ой, спасибо, Софья Васильевна, – в ее голосе прозвучали нотки, которые опытный слух детектива сразу распознал как фальшивое облегчение. – Кажется, мои подозрения были напрасны. Не тот человек мой муж, чтобы увлечься пятидесятилетней женщиной… – Вера Петровна усмехнулась, – Да еще и с такой непрезентабельной внешностью. Скорее всего, что‑то по недвижимости, московской вторичке – супруг иногда ищет ее для некоторых приславских клиентов. Можно считать вашу миссию выполненной. Я уже пожалела, что ввязалась в это дело.

Софья едва сдержала улыбку, отметив, как отчаянно клиентка цепляется за спасительную версию о деловых отношениях. Ох уж эти ревнивые жены! Готовы поверить в любую чушь, лишь бы не признавать очевидное. Мужчины, конечно, не лучше – у них просто другие отговорки. А может быть, клиентка испугалась, что Данилин сможет нарыть что‑то опасное из прошлого Зотова, и потому так взволновалась?

Анна неожиданно чихнула и принялась перебирать бумаги с еще большим усердием, так что несколько листов спланировали на пол. Под пристальным взглядом Софьи она покраснела, наклонилась за документами, стараясь не произвести шума, что, конечно же, привело к прямо противоположному результату. Поскользнувшись на ранее разлитом кофе, девушка не удержала равновесия и… свалилась на пол.

Хорошо, что Зотова сидела спиной к дальнему столу Анны и не видела этот конфуз.

– Рада, что мы смогли развеять ваши сомнения, – Софья переключила внимание клиентки на себя. – Если московский адрес Арсеньевой вас не интересует, мы можем пересчитать стоимость наших услуг и вернуть часть вознаграждения.

– Что вы, не стоит! – замахала руками Вера Петровна – Я полностью удовлетворена вашей работой. Тем более, у вас возникли расходы на поездку сотрудника в столицу. Все‑таки Москва – дело затратное. Считайте это моей благодарностью за… – она на мгновение задумалась, – за профессионализм.

Когда за клиенткой закрылась дверь, Софья задумчиво посмотрела в окно на серое небо, обещавшее дождь. «Что ж, еще одна семейная драма не состоялась. По крайней мере, пока. Но почему‑то мне кажется, что это не конец. Скорее, антракт перед следующим действием».

– Анна, – позвала она помощницу, пытавшуюся незаметно подтереть пролитый во время акробатических этюдов кофе. – Свяжись‑ка с нашим московским путешественником. И, кстати, прежде, чем подслушивать конфиденциальные разговоры с клиентами, научись делать это профессионально. Я чуть не рассмеялась, когда ты так старательно изображала сортировщицу бумаг.

– Не подслушивала я! – возмутилась Анна с искренним негодованием. – Просто случайно услышала некоторые фрагменты вашей беседы.

Софья изумленно подняла брови в ответ на подобную дерзость помощницы.

– Разумеется, – кивнула она с иронической улыбкой. – А потом случайно уронила бумаги, чтобы случайно услышать еще немного?

Анна виновато опустила голову.

– Мне очень интересно учиться у вас, Софья Васильевна. Я хочу стать таким же профессионалом, как вы.

– Для начала научись правильно обращаться с кофемашиной, – хмыкнула Софья. – А потом уже поговорим о тонкостях детективного мастерства. Летом отправим тебя в университет на вступительные экзамены. Будешь на юриста учиться.

Налив себе чая вместо кофе, Софья размышляла о превратностях человеческих отношений и о том, как люди умудряются строить из своей жизни запутанные лабиринты.

* * *

Москва встретила Александра Данилина промозглым ветром и моросящим дождем. Столица решила напомнить провинциальному гостю о своем переменчивом характере. Капли влаги оседали на воротнике куртки, пока он, щурясь от сырости, разглядывал неприметное серое здание, затерянное среди типовых построек. Здесь, вдали от любопытных глаз, его ждал старый друг и коллега Валерий Киршев – человек въедливый, знающий о тайнах столичного криминального мира больше, чем иной следователь с тридцатилетним стажем.