Анна Ахматова и Амедео Модильяни: острый приступ любви в Париже

Фёдор Обухов

Анна Ахматова и Амедео Модильяни: острый приступ любви в Париже

Весна тысяча девятьсот десятого года выдалась в Париже капризной и ветреной. Она не была подобна той нежной, томной парижской весне, что воспевали поэты; она была резковата, порывиста, с внезапными ливнями, смывавшими с бульваров всю наносную позолоту, и яростными просветами солнца, заливавшего город таким ослепительным, почти белым светом, что хотелось зажмуриться. В такую весну воздух не колыхался, а бился, как взволнованная кровь, и в его толще парили не цветочные ароматы, а запах мокрого асфальта, конского навоза, кофе и свежего хлеба – запах самой жизни, грубой и волнующей.

Именно в эту беспокойную пору в город приехали из далекого, заснеженного Петербурга двое русских поэтов: Николай Гумилёв и его юная жена, Анна Ахматова. Они были ещё очень молоды, их имена не гремели, но в них уже чувствовалась та особая, несколько отстранённая серьезность людей, избравших себе не ремесло, а судьбу. Гумилёв, с его широкой мускулистой грудью, подкрученными усами и пронзительным, словно нацеленным на невидимую мишень взглядом холодных серых глаз, держался с подчеркнутой, почти военной выправкой, что странно контрастировало с его поэтическим званием. Анна же была высока, необыкновенно стройна, с лицом, которое нельзя было назвать просто красивым – оно было значительным. Тяжелая прядь темных волос, огромные светлые глаза, смотревшие не просто вдаль, а как бы сквозь видимый мир, и особый изгиб длинной, лебединой шеи – всё в ней было не от мира сего, и вместе с тем жгуче, беспощадно земно.

Они поселились в небольшой, скромной гостинице на левом берегу, в самом сердце Монпарнаса, этого кипящего котла, где в дешевых кафе и мастерских творилось новое искусство. Гумилёв с головой окунулся в изучение французской поэзии, в бесконечные прогулки по музеям; он был как бы экскурсантом в мире прекрасного, вдумчивым и старательным. Анна же, казалось, не изучала Париж, а вдыхала его, впитывала кожей каждый его шорох, каждый отблеск на мокрых крышах. Она чувствовала себя здесь и своей, и чужой одновременно, и это двойственное состояние обострило в ней все чувства до болезненности.

Их знакомство с Модильяни произошло буднично, как и большинство встреч в том кругу. В кафе «Ротонда», где за столиками, испещренными рисунками и надписями, сидели художники и поэты всех наций и состояний, кто-то представил их друг другу. Гумилёв кивнул с вежливой холодностью, оценивая облик тощего, плохо одетого итальянца с горящими, как черный уголь, глазами. Модильяни же, пробормотав что-то невнятное в ответ, взглянул на Анну – и взглянул так, как будто до этого мгновения пребывал в полной темноте, и вот в ней вдруг вспыхнул единственный, ослепительный источник света.

Всё в нём замерло и натянулось, как струна. Он не увидел в ней прекрасную даму, экзотическую русскую, поэтессу. Он увидел – форму. Форму абсолютную, ту самую, которую его душа, измученная поисками чистоты линии, тщетно искала в шумном, пестром хаосе парижской жизни. Длинная шея, нос с едва заметной, благородной горбинкой, вырез губ, постав головы – всё это сложилось в тот идеальный иероглиф, который он бессознательно стремился запечатлеть всю свою жизнь. Но за формой, в следующую же секунду, он ощутил и душу – тревожную, затаённо-страстную, полную невысказанных слов и не пропетых ещё печалей. И это сочетание – совершенной пластики и глубокой, скрытой внутренней драмы – сразило его наповал.

– Мадам, – выдохнул он, не отрывая от неё горящего взгляда. – Вы… вы пришли из другого измерения.

Анна слегка улыбнулась, не смутившись. Она привыкла к вниманию, но это было иное внимание. Оно было не мужским, не влюблённым в обычном смысле. Оно было вниманием творца к своей окончательной, найденной после долгих скитаний модели. И это её заинтриговало.

Гумилёв, стоявший рядом, почувствовал тончайший, как лезвие бритвы, холодок ревности. Он ничего не сказал, лишь пальцы его, лежавшие на спинке стула, судорожно сжались. Поэт и офицер в нём вступили в мгновенную, безмолвную схватку. Офицер велел сохранять достоинство, не ронять чести в грязном кафе перед этим богемным оборванцем. Поэт же кричал внутри о надвигающейся беде, о чёрной птице, что задела его крылом.