Третье окно от Литейного

Но уже на следующий день, двадцать четвертого июня сорок первого года, пришел приказ сниматься и уходить в Кронштадт. Дело в том, что они оказались в «котле», под угрозой окружения.

Получив приказ отступать, весь личный состав артиллерийского дивизиона, в котором служил Виктор, отправился из-под Таллина к месту назначения для погрузки на баржи.

Шли двое суток. Все очень устали, замерзли и промокли. Сделали привал в пакгаузе, где было очень много народу – в основном гражданское население, беженцы. Все пребывали в глубоком унынии. Тогда к Виктору подошел политрук и сказал: «Витя, спой. Видишь, что творится с людьми. Подними им дух».

Виктор запел. И вскоре увидел, что у людей начали светлеть лица и в глазах появилась надежда.

Их дивизион смог добраться только до Сескара. На этом острове они пробыли до сорок четвертого года, до момента, когда с финнами был заключен сепаратный мир.

На острове бойцы жили в землянках, которые по флотской привычке называли кубриками. В столовой садились по четыре человека за стол. В основном – два украинца и два ленинградца. Такое распределение было связано с тем, что украинцам требовалось намного больше еды, чем ленинградцам, и они часто буквально пухли от голода. Но, конечно, еды не хватало всем.

Однажды вечером боевые товарищи собрались в столовой. Виктора попросили спеть, и он пошел к себе в кубрик за песенником.

В этот момент фашисты совершили налет. Одна из бомб попала в столовую. Все, кто там был, погибли.

А Виктора спас песенник.

Ранений и контузий не имеет

Когда Нина вернулась из эвакуации в свою комнату на Васильевском острове, ее соседями по квартире была уже другая семья – Лодыгины-Поповы.

До войны Лодыгины – Павел и Серафима с дочерью Верой – жили в этом же доме, на первом этаже лицевого корпуса. Во время блокады в их квартиру попал снаряд, и семью переселили в пустовавшую комнату в дворовом флигеле.

Осенью пятьдесят первого года Вера вышла замуж за статного красавца Егора. К тому времени Егор тоже был «островитянином» – жил с матерью и старшим братом в старинном двухэтажном здании на 3-й линии Васильевского (его семья перебралась в Ленинград из Псковской области).

До войны Егор работал в родной псковской деревне в колхозе трактористом. В сорок первом году его и еще нескольких молодых ребят отправили перегонять тракторы на Урал. Как только техника была доставлена, Егора сразу призвали в действующую армию, в автотранспортный батальон. К августу сорок пятого года военные дороги привели его на Дальний Восток, где вскоре он стал участником Советско-японской войны. В ходе боевых действий был ранен и оказался в госпитале.

Однажды после обеда Егора, еще не завершившего лечение, навестил боевой товарищ, который сообщил, что на следующее утро их часть переводят в другое место.

Молодой сержант, не желая отставать от своих, поздним вечером, не забрав медицинские документы, сбежал из госпиталя, чтобы воссоединиться со своим батальоном и отправиться в путь.

Через некоторое время Егор узнал, что той же ночью весь госпиталь – и медперсонал, и раненые – был вырезан японцами. В живых не осталось никого.

Егор еще долго служил, демобилизовался в апреле сорок седьмого года. На его плече на всю жизнь остался шрам размером с ладонь. Но в военном билете значилось: «Ранений и контузий не имеет».

В Ленинград к матери и брату-геологу он приехал с медалью «За победу над Японией» и медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», которую всю жизнь считал главной наградой.

Однажды Егор шел по Большому проспекту Петроградской стороны и через широкую витрину магазина «Посуда» увидел ее – красавицу Веру с роскошной, ниже пояса, каштановой косой.

Они поженились, прожили вместе шестьдесят три года, вырастили двоих дочерей и ушли друг за другом в один год. Их внуки и правнуки до сих пор живут в той квартире на 5-й линии Васильевского острова и бережно хранят историю своей семьи.

Квартирный вопрос

Не всем вернувшимся в Ленинград с фронта и из эвакуации посчастливилось возвратиться в свой дом. Не говоря о том, что после бомбежек и пожаров многих домов просто не осталось, даже в уцелевших квартирах к моменту возвращения прежних хозяев зачастую уже проживали другие люди.

Такая трагедия произошла в семье Лизы. Точнее, в первой, довоенной семье Лизиного дедушки.

Федор Степанович с женой Раисой Тихоновной и родившейся перед самым началом войны дочерью Алей жили на Кирочной (в те годы Салтыкова-Щедрина).

Летом сорок первого года глава семьи ушел на фронт, а осенью его жена и маленькая дочка были эвакуированы из блокадного города.

Возвратившейся в Ленинград из Казани в сорок пятом Раисе Тихоновне сообщили, что заселиться на прежнюю площадь не получится – в ее квартире уже два года проживает другая семья, получившая ордер после разрушения своего прежнего дома.

Федор Степанович вернулся с фронта без обеих ног и в то время еще находился в госпитале. На руках у женщины был ослабленный ребенок. Полная неустроенность и отсутствие средств к существованию.

У Раисы Тихоновны оставались ключи от ее теперь уже бывшей квартиры. Днем, когда новые жильцы были на работе, она открыла дверь и вошла. Увидела на окнах свои занавески, на столе – свою самошитую скатерть, в серванте – свою посуду… Уходя, она забрала с собой некоторые свои вещи.

Вечером ее арестовали. Пять лет исправительно-трудовых лагерей.

Федор Степанович смог встать на протезы. Научился управлять москвичом-«инвалидкой». И женился во второй раз.

Когда семья получила квартиру на первом этаже «сталинки» с гаражом во дворе, Федор Степанович уговорил жену забрать уже подросшую Алю из интерната. Воспитываясь в их доме, где уже были свои дети, девочка не была счастлива. Мать больше никогда не видела. Окончив техникум, Аля сразу уехала в Казахстан на целину, там вышла замуж, но быстро развелась, потом вернулась в Ленинград, снова вышла замуж и развелась, стала пить.

Лиза рассказывала о тете с сочувствием, но отстраненно, как о чужой. Такой, вероятно, она и была в этой семье. Незадолго до ухода из жизни свою квартиру на юго-западной окраине Петербурга передала чужим людям по договору пожизненной ренты.

Если бы мы были знакомы тогда…

До войны в Луге Григорий Иванович работал в городской администрации, его жена Лариса Андреевна была домохозяйкой, воспитывали двоих детей. В период оккупации Луги немецко-фашистскими захватчиками родители с младшей дочерью перебрались в Ленинград, на Васильевский остров. Григорий Иванович трудился на одной из руководящих должностей в Ленгорсовете.

Когда Луга была освобождена советскими войсками, они незамедлительно вернулись обратно. Григорий Иванович, истинный патриот родного города, некоторое время занимал пост первого секретаря Лужского горкома партии.

Глава города отличался веселым нравом, бойким характером и находчивостью. И еще высоким ростом. А вот плавать не умел.

Однажды во время застолья с коллегами по случаю какого-то праздника один из товарищей Григория Ивановича заметил ему задиристым тоном:

– Рост-то у тебя ого-го, а вот через Лугу перебраться не сможешь!

Григорий Иванович тут же парировал:

– Смогу!

– Докажи!

– Пойдем!

И вся компания отправилась на берег Луги.

Там Григорий Иванович, не мешкая, нашел увесистый булыжник, схватил его обеими руками и решительно двинулся в воду.

Когда волны стали подходить к шее, он сделал глубокий вдох и скрылся под поверхностью реки.

Через короткое время, перейдя русло по дну, он, как ни в чем не бывало, вышел из воды и помахал изумленным зрителям с противоположного берега.

Все были поражены.

А на следующий день Григория Ивановича сняли с должности.

Какое отношение это приключение имело к работе? Да никакого. Просто завистники и клеветники были всегда.

Григорий Иванович не унывал и на пенсии, продолжал заниматься общественной работой, активно участвовал в восстановлении Луги. Невзирая на то, что горя в его судьбе было немало.

Сын Григория Ивановича Олег девятнадцатилетним юношей погиб под Сталинградом. Но ценой собственной жизни он спас жизни многих людей. Как известно, победа в Сталинградской битве стала началом коренного перелома в войне – наши войска перешли в активное наступление. Вскоре был освобожден оккупированный фашистами Краснодарский край, куда из блокадного Ленинграда была эвакуирована Нина Крупнова. В самом начале войны ей довелось побывать и на Лужской земле. Летом сорок первого года Нина рыла противотанковые рвы – участвовала в возведении Лужского оборонительного рубежа, благодаря которому враг вынужден был остановиться на подступах к Ленинграду, что дало возможность советскому командованию создать более прочную оборону города на Неве.

Вернувшаяся из эвакуации в свою комнату на Васильевском острове Нина вышла замуж за Виктора, родного племянника Ларисы Андреевны, двоюродного брата Олега.

Когда семьи встречались и поминали умерших в блокаду от голода Нининых родителей и сестру, Григорий Иванович говорил Нине: «Если бы мы были знакомы тогда, в сорок первом… Они все были бы живы».

Кока Тоня

Антонина Семеновна работала с девяти лет. В деревне в Ярославской области ее отдали в няньки к соседскому ребенку. В школу она не ходила. Но была грамотной – считать, читать и писать научилась сама, глядя на братьев и сестер, которых родители отправили учиться.

После революции почти вся семья перебралась в Петроград.

Антонина Семеновна с мужем и маленьким сыном жила в полуподвале на Пушкинской улице, от памятника ближе к Невскому. Работала на заводе.

Когда началась война, они с ребенком были в родной деревне, там и остались до снятия блокады. Муж погиб на фронте.

Когда Антонина Семеновна пришла на завод, выяснилось, что его уже нет. Предприятие было эвакуировано на Урал. Архив же сгорел при бомбежке, а с ним и трудовые книжки, и личные карточки сотрудников. Весь наработанный трудовой страж пропал. Начинай сначала.

Так Антонина Семеновна, достигнув пенсионного возраста, выплат не получала, еще долго работала на заводе Козицкого, добирая необходимый для минимальной пенсии стаж.

Жили с сыном в том же полуподвале.

После войны Антонина Семеновна на время приютила у себя вернувшуюся из эвакуации племянницу Нину, которой приходилась не только теткой, но и крестной и потому требовала от девушки называть ее не тетя, а только кока Тоня.

В период жизни у коки Тони Нина работала на Смольнинском хлебозаводе на Лиговском – там, где сейчас «Этажи».

(Однажды, много лет спустя, невестка Нины Васильевны Валентина спросила у нее, был ли связан выбор хлебозавода в качестве места работы с недавно пережитой блокадой. И получила ответ, что, конечно, да.)

В этой квартире коки Тони состоялось знакомство Нины с Виктором, через несколько месяцев завершившееся свадьбой. (Эта история описана в рассказе «Голос как у Лемешева».)

В полуподвале всегда было темно и сыро. Но встать на очередь смогли наконец, только когда сын женился.

Через несколько лет получили двухкомнатную квартиру в Веселом Поселке. Но пожить в ней не успели.

Кока Тоня к тому времени уже тяжело болела, и Нина «вернула долг» крестной – забрала ее жить в свою семью, в двухкомнатную хрущевку-распашонку на Варшавской.

Нинин сын Геннадий хорошо играл на фортепиано. Когда ему нужно было заниматься, Нина переживала, что музыка мешает больной коке. Но та говорила: «Пусть играет. Там я этого не услышу». Особенно ей нравился полонез Огинского.

Когда невестка сообщила Антонине Семеновне о получении долгожданного ордера, она лишь слегка улыбнулась и одобрительно кивнула. Веселиться и радоваться сил уже не было.

Вскоре она умерла.

Сын с женой тут же поспешили обменять новую квартиру с раздельными комнатами на двухкомнатную с проходной гостиной. Основания для такого решения были: в то время на жилплощадь с изолированными комнатами могли и подселить посторонних людей.

Свой дом

В послевоенном Ленинграде и в окрестностях было неспокойно – вовсю орудовали банды. В сорок девятом году Виктор столкнулся с одной из них и чудом избежал смерти. В тот день он сошел с поезда на железнодорожной станции Лемболово и отправился лесной дорогой к родительской землянке. Вдруг сзади выскочил парень и попросил прикурить. Виктор достал спички и хотел протянуть парню, но в какой-то миг почувствовал недоброе… Положил коробок на пенек и, не останавливаясь, пошел дальше. Парень его окликнул. Виктор сказал: «Оставь себе», – и не сбавил шага. Тогда из кустов выскочили несколько человек. Один из них, в форме моряка, выхватил пистолет и выстрелил. Виктор побежал. Грабители – за ним, продолжая стрелять. Виктор бежал петляя, зигзагом, и в него не попали. Спустя некоторое время он услышал, что в районе Лемболовского озера милиция поймала и обезвредила банду во главе с «морячком».

Вскоре, в пятидесятом году, Виктор получил разрешение на отвод земельного участка для постройки дома близ станции Васкелово на берегу Юшкеловского озера. Жизнь в те годы была очень тяжелой, денег на покупку стройматериалов не было, и он решил рубить дом из топляка – мореных сосновых бревен.

Еще в тридцатые годы, перед Зимней войной, на реке Грузинке, с которой Юшкеловское озеро сообщается ручьем, построили плотину. Грузинка разлилась. На затопленном участке леса деревья спилили, и они оказались под водой. Если ель в воде гниет, то сосна благодаря своим свойствам, напротив, приобретает дополнительную прочность.

Виктор смастерил лодку-плоскодонку и багор – железную рукоять с крюком – и стал добывать сосновые бревна со дна Грузинки. Стоя в плоскодонке, цеплял ствол багром, вытаскивал его из воды, крепил к борту лодки и вывозил на берег. Мокрые бревна складывал в лесу в штабеля и оставлял на время на просушку.

Однажды целый штабель у Виктора украл живший неподалеку, на берегу Грузинки, селянин. Личность вора была известна, но сделать ничего было нельзя, поскольку все это делалось, конечно, нелегально…

В высушенный ствол Виктор вбивал скобу, крепил к ней веревку, привязывал к лодке и сплавлял по Грузинке до ручья. Ручей был узким и мелководным – и бревно, и лодку приходилось вручную тянуть по нему против течения около полутора километров – как бурлаку.

Дойдя до Юшкеловского озера, Виктор вновь садился в лодку и с привязанным к ней стволом плыл уже до своего берега. И так с каждым бревном. А всего их на сруб требовалось более ста.

Работал в одиночку.

Когда Виктор только решил строиться и добывать материал таким образом, родные, не веря в эту затею, стали его отговаривать, твердили: «Оставь. Ничего не получится». Но он сказал: «Получится!»

И построил свой дом.

Он и по сей день стоит на Привокзальной улице. В позапрошлом году для небольшого ремонта приходил плотник: сказал, еще полвека точно простоит.

А когда разбирали остатки старого сарая внизу участка, у озера (это было летом две тысячи двадцать четвертого года), нашли в руинах проржавевший багор – тот самый.

У него таких часов не было

На все судьба. И порой человеческую жизнь спасают отнюдь не высокие идеалы и духовные ценности, а самые обыкновенные пагубные привычки.